Харуки Мураками. К югу от границы, на запад от солнца

Ты снова можешь сделать мне больно. Не знаю, как я буду реагировать в следующий раз. Хотя, может, в следующий раз это я сделаю тебе больно. Мы ничего не можем обещать. Ни ты, ни я. Но я все еще тебя люблю. Вот и все.

Иногда я смотрю на тебя и думаю, что вижу далёкую звезду. Она так ярко светит, но свет от неё идёт десятки тысяч лет. Может статься, и звезды-то уже нет. А он всё равно как настоящий. Такой реальный... Реальнее ничего не бывает.

Мне кажется, в жизни что-то можно переделать, а что-то нельзя. Вот время. Его не вернёшь. Прошло и всё, обратного пути не бывает.

Какое-то время — понятие относительное. Особенно для того, кто ждет.

Достаточно смены декораций, и все сразу может измениться — ход времени, поток эмоций.

Как владелец ресторана держит на столике в самом тихом уголке своего заведения табличку с надписью «Заказан», так и я надолго оставил в сердце место для Симамото. Пускай и думал, что больше никогда её не увижу.

Мне и невдомек было, что можно нанести человеку такую глубокую рану, после которой уже ничего не вернешь, не поправишь. Иногда для этого достаточно одного своего существования.

Стоило на горизонте появиться такому человеку, как мне сразу хотелось подойти и сказать: «Эй! Я все о тебе знаю. Никто не знает, а я знаю».

Людям и воздушные замки надоедают, если в них ничего не менять.

Она всегда улыбалась так приветливо, что хотелось взять и унести ее улыбку с собой.

Она никогда не ныла, никому не жаловалась. Лицо ничем не выдавало её — Симамото всегда улыбалась, даже когда ей было плохо. И чем тяжелее, тем шире улыбка.

До какой степени реально то, что мы считаем реальностью?

Ощущение мечты — зыбкой и обжигавшей острой болью. Такие мечты бывают, только когда тебе 17.

Мне всю жизнь казалось, будто я хочу сделаться другим человеком. Меня все время тянуло в новые места, хотелось ухватиться за новую жизнь, изменить себя. Сколько их было, таких попыток. В каком-то смысле я рос над собой, менял личность. Став другим, надеялся избавиться от себя прежнего, от всего, что во мне было. Всерьез верил, что смогу этого добиться. Надо только постараться. Но из этого ничего не вышло. Я так самим собой и остался, что бы ни делал. Чего во мне не хватало — и сейчас не хватает. Ничего не прибавилось. Вокруг все может меняться, людские голоса могут звучать по-другому, а я все такой же недоделанный. Все тот же роковой недостаток разжигает во мне голод, мучит жаждой. И их не утолить, не насытить. Потому что в некотором смысле этот недостаток — я сам. Вот, что я понял.

Умел бы я плакать, может, было бы не так тяжко. Но из за чего плакать? И о ком? С какой стати плакать о других? Для этого во мне слишком много эгоизма.

... по-настоящему красивые женщины в питейные заведения одни не ходят. Им заигрывания мужиков не в радость, а в тягость.