Эта женщина любит Сумирэ. Но не чувствует к ней никакого сексуального влечения. Сумирэ любит эту женщину и хочет ее. Я люблю Сумирэ и меня к ней влечет. Я нравлюсь Сумирэ, но она не любит и не хочет меня. Я испытываю сексуальное влечение к одной женщине — имя не важно. Но не люблю ее. Все так запутано, что сильно смахивает на какую-нибудь экзистенциалистическую пьесу. Сплошные тупики, никто никуда не может выйти. Должны быть альтернативы, но их нет. А Сумирэ в одиночестве уходит со сцены.
— Скажи, ты когда-нибудь сомневаешься, задаешь себе вопрос: «Правильно ли то, что я делаю сейчас или нет?» — Для меня существует как раз очень мало вещей, в которых я не сомневаюсь.
Любая причина или логическое заключение, с помощью которых можешь невероятно легко все объяснить, — наверняка западня. Знаю по собственному опыту. Кто-то сказал: «Лучше вовсе не объяснять того, что можно объяснить с помощью одной-единственной книги».
Мюу улыбнулась. Словно выдвинули ящик, к которому не прикасались целую вечность, и вытащили из глубины на свет божий улыбку — милую улыбку близкого и родного человека.
— Знаешь, я правда не догоняю, что это за штука такая — половое влечение. Ну как это вообще наступает, на что похоже? Ты бы сам как объяснил?... Все это? — Половое влечение — не то, что понимаешь мозгами. Оно просто существует — и все. Точка.
Если бы не мачеха, Сумиреэ — без гроша в кармане, толком не зная правил игры и не умея держать равновесие, — наверняка выбросило бы посреди того, что называют «реальностью». То есть — в дикую пустыню, которой не очень свойственно чувство юмора.
Если говорить обо мне и Сумирэ вместе, во многом мы были очень похожи. Оба одинаково жадно читали книги — для нас это было так же естественно, как дышать. Когда выпадало свободное время, мы любили найти какое-нибудь спокойное место и там в одиночестве — читать — бесконечно, страницу за страницей.
Что есть «я»? Если представить, сколько всякой правды о себе я знаю, понятно, что нет на свете такого человека, который мог бы поведать обо мне больше, чем я сам. Но когда я рассказываю о себе, то как рассказчик, естественно, провожу ревизию себя как объекта рассказа. То есть я выбираю: о чем говорить, о чем нет, даю себе определения, и получается нечто, обструганное со всех сторон.
Оказалось, что объяснить окружающим свой взгляд на вещи так, чтобы они тебя поняли, — совсем не простое дело: разные ситуации в жизни помогли мне это хорошо усвоить.
Вовсе не следовало, что я горел желанием устроиться на работу в какую-нибудь из бесчисленных компаний, и там выживая в условиях нескончаемой жесточайшей конкуренции, шаг за шагом карабкаться по пирамиде общества высоко развитого капитализма.