«Ада нет, — решил Перси. — Он здесь, на земле». Разве есть более страшные муки, чем смотреть, как сын, которого ты не знаешь, уходит на войну, и неизвестно, вернется ли он домой живим?
Если сложить те десять минут, в течении которых она разговаривала с Маттом на его дне рождения, с тем часом, который они провели в беседке, и приплюсовать сюда время, проведенное ими сегодня вместе, то получится... примерно двенадцать часов, подсчитала она. Почему ей хочется провести остаток жизни в обществе мужчины, с которым она пробыла наедине всего полдня?
Сколько еще ударов судьбы ты сможешь вынести в одиночку? И сколько еще лет я проживу один, без тебя? Наши дни заполнены с рассвета до заката, любимая, но наша жизнь пуста.
— Какой владелец магазина станет в здравом уме принимать расписки за товары в нынешние времена? И какой землевладелец откажется выгнать арендаторов, которые не платят ему ренту, в то время как рабочие с нефтепромыслов в Восточном Техасе готовы платить в двойном размере? — Может быть, хороший человек? — предположил Перси. — Глупый человек, мистер Уорик, — коим ни вы, ни я не являемся. — Вы так уверены в этом, мистер Голштейн?
Гордость? — презрительно фыркнула Люси. — Чушь! Гордость — всего лишь путы, приковывающие тебя к месту безо всякой надежды увидеть, что там дальше, за горизонтом. Ты бы лучше усмирила гордость, милочка. Она может стать твоей ахиллесовой пятой.