Остин Дерезевиц. Уроки Джейн Остин: как шесть романов научили меня дружить, любить и быть счастливым

Пока я воспринимал все эти разговоры как некий пролог и пролистывал их, не вдумываясь, они казались невероятно скучными. Но, стоило вчитаться, и я уловил их особенную красоту, достоинство и глубину.

В «Эмме» четыре сотни страниц, но масштаб происходящего столь мал, словно толпа людей втиснулась на открытку.

Когда же, наконец, она удосуживалась появиться, то искала любой предлог, чтобы поскорее удрать.

Ни метафор, ни образов, ни полета воображения. Не верилось, что передо мной художественная литература.

Книга вызывала у меня скуку и презрение вовсе не потому, что была плохо написана. Напротив, именно этой реакции и добивалась Остин. Она нарочно провоцировала меня, чтобы выявить, выставить эти чувства мне же напоказ.

Мне было двадцать шесть, и я был балбес балбесом, – на что, впрочем, имеет право любой человек в этом возрасте, – когда познакомился с женщиной, изменившей всю мою жизнь.

Что ж, подруга знала меня куда лучше, чем я сам себя знал. А вот я не понимал ни себя, ни других.

И какое значение имеет размер сцены, если она вмещает целый мир?

Я прятался в тени зданий, подобно пугливой крысе, и упивался чувством оторванности от мира.

Вроде бы я был на стороне Эммы, но она хваталась за все так самонадеянно и безрассудно, все ее планы проваливались с таким оглушительным треском, что я заранее съеживался всякий раз, как она открывала рот.

Как и все великие учителя, она ждала, когда читатели додумаются до всего сами. Она облекла важнейшие истины в неприметные одежды. Крошечные масштабы ее повествования были оптической иллюзией, проверкой.

Все герои Остин вышли из-под ее пера живыми и полнокровными, поскольку она «расставила» их на страницах повествования так же естественно, без снисхождения и оправданий, как в жизни.

Сердце-то у нее было на месте, – вот почему я все-таки простил ее, да она и сама смогла, в конце концов, выбрать верную дорогу, – но ум так и норовил свернуть с правильного пути.