Работа заводит меня в самые мрачные уголки человеческой души, но мало что возмущает так, как толпы, которые насмехаются, кричат, подстрекают и уговаривают сомневающихся, страдающих людей, забравшихся, скажем, на крышу, прыгнуть вниз.
Недавно, разглядывая карту тектонических плит, я начал понимать, как сильное землетрясение может быть вызвано небольшими сдвигами в отдалённых геологических разломах, где нарушается жёсткая связь между породами. Подозреваю, что причины, по которым идут под откос многие жизни и браки в раннем среднем возрасте, могут быть прослежены аналогичным образом. К сорока годам у большинства из нас свобода от ответственности остаётся в прошлом, а болезни, утраты, банкротства, переезды, разводы, сокращения и другие поводы для стресса больше не происходят сами по себе. Теперь они связаны с целой сетью таких усталостных переломов, как дети-подростки в переходном возрасте, больные пожилые родители, размытые карьерные перспективы, натянутые отношения между супругами, долги. В первой половине жизни наши действия зачастую мотивируются надеждами на будущее. Теперь же будущее наступило и может сильно разочаровать отличием от ожидаемого. Дойдя до этого периода в своей жизни, я научился летать, и это очень помогало мне бороться со стрессом. Наконец-то я перестал поднимать голову на самолёты и вместо этого начал смотреть вниз из кабины. Работа и растущая семья требовали много сил, но теперь у меня была возможность находить деньги и время, чтобы на один час в неделю, всего на один восхитительный час, сбежать от земных забот. Оглядываясь назад, я понимаю, что какая-то небольшая часть меня жила только ради этих пятничных вечеров. Сложно описать, насколько захватывающими они были. Анализ, подготовка, концентрация внимания. А потом колёса перестают стучать по взлётно-посадочной полосе, нос задирается вверх, и наступает тот самый необыкновенный момент тишины на границы земли и воздуха. Мгновение, сулящее неизведанное. Сердце замирает, дыхание сдерживается, и я понимаю, что больше не на этой бренной земле, а поднимаюсь над ней. Вокруг меня открывается пространство. Вид становится всё более широким, пока не вытягивается в линию горизонта. Изогнутую, словно по какому-то идеальному проекту. Я вижу, чувствую его бесконечность. Его не окружает ничего, кроме воздуха и нескольких облаков, проплывающих мимо, подобно дружелюбным соседям. Каким же обширным, красивым, удивительным местом кажется отсюда мир. Каким же безобидным он становится. Чем выше я поднимаюсь, тем незначительнее и мельче становятся нудные детали повседневности, пока наконец от них ничего не остаётся. О чём я думал в такие моменты? Да ни о чём! Не считая управления самолётом, разумеется.
Мне довелось прочитать множество пересказов подобных ужасных бессонных ночей, проведённых в переживаниях за родных, предположительно покончивших собой. Люди пытаются лелеять хоть какую-то надежду, в то время как, полагаю, на подсознательном уровне уже знают правду.
Сердце – маленький, но очень отважный орган, который продолжает биться, несмотря на усиливающуюся нехватку кислорода, пока у него не заканчиваются силы. Для нормальной работы его движения должны быть ритмичными и чётко скоординированными. Тук! Два желудочковых сердечных клапана закрываются, и мышцы сокращаются, чтобы протолкнуть кровь по артериям либо к лёгким, либо вокруг всего тела. Тем временем два предсердия в верхней части сердца наполняются кровью. Тук! Клапаны, ведущие к артериям, закрываются, чтобы не пустить кровь обратно, в то время как клапаны между предсердиями и желудочками открываются, и кровь устремляется внутрь. Тук-тук. Тук-тук. Всю жизнь напролёт. Порядка сорока миллионов раз за год. Пока не умрёт столько клеток сердечной мышцы, чтобы полностью нарушить этот согласованный ритм, и сердце, в первый и последний раз, запутавшееся, сбитое с толку и остановившееся, отклоняется от задачи, которой всецело себя посвящало все эти годы. Наступает смерть.
Если бы я умер, а не потерял сознание, так бы не понял бы, что умираю. Возможно, такой и бывает смерть – словно падение с лестницы. Безболезненное, неожиданное событие, когда просто внезапно наступает… пустота. В таком случае смерти уж точно не стоит бояться.
Да, пришла пора поговорить о неизбежном – глубокой старости; в один прекрасный момент она настигает всех. Осознать наступление этого переломного момента непросто отчасти из-за того, что это очень постепенный процесс, но ещё и потому, что, если у одних она наступает поздно, к другим приходит неожиданно рано. Возможно, глубокую старость можно определить как частичную, но ещё не полную, потерю независимости. Или как начало поры ограничений. Дожившие до неё люди, прежде активные и всё время при деле, обнаруживают, что прежняя жизнь им уже не под силу, будь то из-за физической боли, недомогания или чувства усталости, которое подкрадывалось к ним все эти годы, делая мягкое кресло всё более привлекательным. Увлечения, такие как садоводство, из приятного времяпрепровождения превращаются в обязанности, за которые приходится браться через силу либо просить выполнить их кого-то другого. Отпуск, когда-то с таким нетерпением ожидаемый и планируемый, теперь не приносит должного отдыха, если с вами не едет кто-то из взрослых детей. Но даже в этом случае он может вызвать тревогу из-за нарушения привычного распорядка или возможного отсутствия чего-то, что может в любую минуту понадобиться – туалета, обеда, любимого напитка перед ужином, хорошего врача. Вместо того чтобы оставить стресс молодым, усердно плетущим паутины своей жизни, пожилые люди постоянно о чём-то переживают.
В детстве наш мир с годами всё расширяется, пока, когда переваливает за двадцать, весь не становится нашим. Теперь же, в глубокой старости, он становится значительно меньше. Мы вынуждены тратить огромную часть времени на уход за своими слабеющими телами и всё больше полагаемся на других, прямо как делали это в детстве.
Младший сын хмыкнул. Мне хотелось напомнить ему о великом и неизбежном цикле нашей жизни и о том, какую важную его часть представляет смерть наших родителей. Их смерть – это время скорби, но и повод оглянуться на прожитые годы и признать, что цикл не остановить и со временем всех нас тоже непременно ждут старость и смерть.
С каким бы уродством ни ассоциировались опухоли, хроническая обструктивная болезнь лёгких, или эмфизема, служит ярким примером того, как природа выбирает самые отвратительные места, чтобы раскрыть свою величественную красоту.
Я считаю, что важно осознать и со смирением признать всё многообразие возможных жизненных сценариев. Такой подход не раз доводил меня до неприятностей в суде. Порой мне кажется, что в суде побеждают только напыщенные, упрямые и настойчивые люди. А я уж точно не из их числа.
Мы обманываем себя, полагая, что сможем перехитрить старение. Знаменитости часами напролёт занимаются в спортзале, пытаясь сохранить молодость, или платят огромные суммы за пластические операции, но факт остаётся фактом: мы с первого взгляда инстинктивно понимаем, сколько им лет, потому что возраст написан на нас, как бы мы ни старались стереть с себя его признаки. Кожа теряет эластичность, на ней образуются морщины, волосы на теле выпадают, равно как и на голове, мы часто прибавляем в весе, а даже если не прибавляем, подкожный жир перераспределяется в другие места, меняя очертания тела; мышцы теперь выглядят иначе, мы по-другому двигаемся, на руках появляются пигментные пятна, а в глазах, возможно, — белые полукруги. Изнутри, однако, наше тело с первого взгляда мало отличается от своей более молодой версии. Если и есть изменения, они уже не такие неизбежные. Эта выпирающая стенка артерии, угрожающая разорваться из-за скопившихся в ней бляшек: мы могли бы питаться более правильно, но не следовали этому. Эта печень, покрытая слоем жира: мы могли бы меньше пить, но не делали этого. Эти серые лёгкие в дырках: мы могли бы бросить курить, но не бросили. Конечное, многое определяется генетикой, но не всё. Теперь, когда пришла старость, история всей нашей жизни, привычки, поступки, пристрастия и неприязни отпечатались внутри нас, повествуя о том, как мы жили, и предсказывая, как умрём.
Всю жизнь я наблюдал за последствиями человеческой жестокости, и в один прекрасный момент меня это сломило, о чём я рассказывал в другой книге. После землетрясения, когда у меня диагностировали посттравматическое расстройство, я всерьёз подумывал о самоубийстве. Я частенько стоял над телом человека, погибшего подобным образом, и недоумевал, как он мог причинить своим близким такие страдания. Теперь я наконец понял, что самоубийцы не видят ничего, кроме своей боли, и могут даже не задумываться о других. Когда я думал о том, чтобы броситься под поезд, мне пришлось объяснять, что машинист после этого будет страдать до конца своей жизни. Мне это даже в голову не приходило, хотя я проводил вскрытие многих людей, погибших подобным образом, и знал, насколько ужасными были последствия для тела и, разумеется, для машиниста. Таков неизведанный мир самоубийц, и мне повезло получить достаточную помощь, чтобы из него выбраться.
… смерть – чрезвычайно приятный процесс. По какой бы причине ни наступила смерть, процесс, когда он начался, приносит нам, должно быть, полное освобождение. Мы так много времени в жизни тратим на переживания, боимся будущего и с тоской вспоминаем о прошлом, предвкушаем и сожалеем. Мы так много времени тратим на покупки, готовку, уборку и ремонт, по мере того как состав семьи меняется, а роли в ней перераспределяются. Мы строим планы, претворяем их в жизнь, а затем пытаемся закрепить полученный результат. Эта суматоха преследует нас всю жизнь, и лишь в самом конце мы отпускаем её. Шум прекращается. Мы делаем последний вдох, возможно с хрипом, и жизнь покидает нас. А как только понимаем, что выбора нет, разве это освобождение может не принести удовольствия?