Рик Янси. Ученик монстролога 2: Проклятье вендиго

— Что ты сейчас делаешь? — спросил он. — Ничего, сэр. — Извини меня, но ведь ты мог бы делать это практически в любом месте? — Да, сэр. Я… Я буду это делать, сэр. — Что? Что ты будешь делать? — Ничего… Я буду ничего не делать в каком-то другом месте.

...или человек контролирует свой аппетит, или аппетит контролирует его.

Есть вещи слишком ужасные, чтобы их вспоминать, и слишком прекрасные, чтобы их воскресить.

Мы часто подавляем своими доводами правильные инстинкты.

Любовь умеет делать нас глупыми, Уилл Генри. Она ослепляет нас, не позволяя видеть очевидных вещей.

Знаете, почему он за него держится всем сердцем и душой, Граво? По той же причине, почему род человеческий держится за иррациональную веру в вендиго, в вампиров и всю их сверхъестественную родню. Очень трудно поверить, что наш мир добродетелен и управляется справедливым и любящим богом, когда обыкновенные смертные способны на такие немыслимые преступления. — Он кивнул на оскверненный труп, лежащий на поблескивающем столе из нержавеющей стали. — Чудовищное действие по определению требует чудовища.

Даже самый завзятый циник падок на собственную ложь.

Может быть, мужчины и более сильный пол, но женщины сделаны из гораздо более крепкого материала!

Говорят, бог взирает на нас сверху, как падальщик, который парит над проклятой серой землёй. Вдалеке есть бог. Вонь от человечества не поднимается так высоко. Наши предательства, наши зависти, наши страхи — все они поднимаются не выше наших макушек.

Мы должны быть честны друг с другом. Но ещё важнее быть честным с самим собой. Я всегда был честен с самим собой, и это мне очень дорого стоило. Важна только истина. Я посвятил свою жизнь её поискам, где бы она ни скрывалась. Это сердце науки, Уилл Генри, это то настоящее чудовище, за которым мы гоняемся. Я всё бросил, только бы её познать, и нет ничего, что бы я не пошёл, только бы её отыскать.

В своих городах мы отрешились от смерти, задвинули её в пыльный угол, но в пустыне она всегда рядом. Это любовница, которая творит жизнь. Чувственные объятия хищника и жертвы, оргазменный предсмертный крик, последний спазматический всплеск крови, даже безмолвное оплодотворение земли упавшим деревом и разлагающимися листьями — всё это ласки возлюбленных, непременное условие жизни.

На этой серой земле у нас нет имён. Мы скелеты, отражающие в жёлтом глазу. Наши кости иссушены и выбелены прямо под кожей, наши пустые глазницы разглядывают голодных ворон. В этом царстве теней наши оловянные голоса скребутся как крыло мухи по неподвижному воздуху. Наш язык — это язык слабоумных, тарабарщина идиотов. Корень и лоза могли бы сказать больше, чем мы.

— Вы не понимаете, доктор Уортроп. Эти люди дикари. Человек убивает своих людей — и хвастается этим! Убивает их, чтобы спасти! Скажите, какой человек на такое способен? — Ну, сержант, первое, что приходит на ум, это библейский бог. Но я не стану с вами об этом спорить.

Рутина это тоже своего рода смерть.

Без надежды человек не лучше ломовой лошади, которая тащит тяжелую телегу со своими скорбями.

— Ну, вот видишь? Я так и знала, что ты это скажешь. Ты так чертовски предсказуем, что я удивляюсь, почему я когда-то думала, что люблю тебя. — Миллионы людей любят солнце. Солнце предсказуемо.