Делай что хочешь, и ты найдешь два десятка оотличных идей, которые ЗА ЭТО, и, если пожелаешь, два десятка таких, которые ПРОТИВ ЭТОГО. Можно даже подумать, что дело тут обстоит также, кк с любовью, ненавистью и голодом.
Мир потрясало тогда многое, и тот, кто к концу тысяча девятьсот тринадцатого года был хорошо информирован, видел перед собой клокочущий вулкан, хотя внушаемое мирным трудом убеждение, что этот вулкан никогда не извергнет лавы, царило везде.
Название «Бальхаусплац» наполняло находившийся там дворец великой таинственностью, означавшей, что это одна из пяти-шести загадочных кухонь, гле за занавешенными окнами вершится судьба человечества.
Он снова и снова напоминал себе старую холодную мудрость «разделяй и властвуй», она применима к любому контакту с людьми и вещами и требует известного обесценивания каждой отделной связи совокупностью всех.
Общезначимость, которую он, как человек, живущий на виду у всей Европы, всегда старался придавать своим действиям, предстала ему вдруг чем-то далеким от внутренней жизни.
Если и предположить, что деньгам свойственно притязать на господство, открытым оставался вопрос о том, как правильно употребить вожделенную власть. Арнгейм стал видеть в царственном коммерсанте синтез революционности и постоянства, силы и буржуазной цивилизованности, разумного риска и убежденного знания, но главное — символический образ рождающейся демократии.
Все противоречия, все великие идеи, мировые события и усилия едины не только в том неточном смысле, какой вкладывается в понятия «культура» «гуманность», но еще и в каком-то дико-буквальном, неуловимо-пассивном; так в болезненно прекрасный день скрещиваешь на груди руки, глядишь через реку и луга вдаль и не можешь отделить себя от всего, что видишь.
При современных темпах возможность политического благоразумия, способность написать газетную статью, поверить в новые направления искусства и литературы и бесчисленное множество прочего целиком и полностью основаны на умении быть на определенные часы убежденным вопреки своей убежденности.
Количество эффекта и эффект количества, как новый, предельно ясный предмет почитания, боролись еще с устаревающим и слепым аристократическим почтением к великому качеству.
Кто-то запальчиво и эффектно поставил вопрос, что, собственно, по их мнению, важнее — десять тысяч голодающих или произведение искусства?! Вопрос, важнее ли произведение искусства или беда десятков тысяч людей превратился в вопрос, стоит ли десять тысяч произведений искусства беды одного единственного человека.