– Выглядишь паршиво, – говорит Андреа. – Спасибо. – Да ладно, это абсолютно нормально. Ты выглядишь как истинный путешественник: уставший, потрепанный, но жутко счастливый.
— Теперь я понимаю, что такое настоящая любовь, — говорю я. Наконец-то Карли обращает на меня внимание. — И что же это? — Это дарить счастье любимому человеку даже после смерти.
Обрыв. Под нами узкая полоска пляжа, которая обрамляет океан. Отблески уходящего солнца играют на темной водной глади, которая так и притягивает к себе взгляд. Небольшие волны пересчитывают каждую песчинку, лаская берег. Мы находимся практически на краю обрыва. Эдриан смотрит на меня и ухмыляется, я улыбаюсь и перевожу взгляд на Скарлетт, которая завороженно смотрит на пейзаж. Небо становится трехцветным: молочным, желтым и розовым. Так оно нас предупреждает, что мы здесь находимся уже приличное время. И вот когда солнце почти что утонуло в беспечных водах океана, Скарлетт говорит, таким непривычным для меня тихим голосом: — Спасибо тебе, Джина.
— У нас с Джоном тоже была разница в возрасте. Девять лет. — Девять лет? – От удивления Андреа чуть не выронила свой черный карандаш. — Да, целых девять лет. И это даже прекрасно. Прекрасно, когда в отношениях есть взрослый, опытный человек, который способен не только любить, но и воспитывать, защищать, давать мудрые советы. В этом и заключается счастье для любой женщины.
Я устала от этих бесконечных уколов, доз лекарств, меня тошнит от одних только их названий! Я хочу почувствовать себя свободной, хотя бы в этой поездке. Я привыкла к боли. Даже не знаю, хорошо это или плохо, но она уже стала неотъемлемой частью меня. И всякий раз, когда я самостоятельно справляюсь с очередным приступом, я чувствую свое превосходство, свою силу перед этой болью. И вы не вправе меня этого лишать. Вот видишь, Том, не такой уж я и камень. Что-то еще могу чувствовать.
В одиночестве нет ничего страшного. Рано или поздно мы станем одиноки: нас покинут родители, друзья, которые клялись в своей преданности, любимые, которые уверяли нас в своей верности. Самое главное — не потерять себя. Свою гармонию. Никто не поймет тебя лучше, чем ты сам. И вот когда ты осознаешь, что самый близкий и самый преданный человек для тебя — это ты сам, то тогда тебе ничего не страшно. И одиночество кажется пустым звуком, ведь как ты можешь быть одинок, если у тебя всегда есть близкий и преданный человек?
В очередной раз убеждаюсь, что выпускной — это очень сложный период в жизни каждого. Так тяжело осознавать, что скоро о тебе забудут. Новые знакомства, новые впечатления вытеснят тебя из памяти. Как бы не хотелось убеждать себя в обратном, но этот факт неоспорим.
Знаешь, Джина, я верю в судьбу. Я представляю Вселенную как огромную книгу, в которой каждая глава принадлежит определенному человеку. В ней расписано каждое наше действие, описаны люди, с которыми мы должны встретиться. Я это веду к тому, что если мы расстаемся с некоторыми людьми, значит, так предначертано судьбой. Значит, за нас уже все решили, а мы лишь следуем тому, что написано в «книге». Не надо отчаиваться, жалеть, упрекать себя в чем-то, просто нужно идти дальше, встречать новых людей, совершать новые действия, испытывать новые ощущения.
— Даже не верится, что через несколько часов я уже не буду прятаться по кустам, чтобы выкурить сигарету, – говорит Андреа. — Зачем ты куришь? Ведь в твоем положении курение приносит больше вреда, нежели здоровым людям. — Курение – это единственная вещь, которая связывает меня со здоровыми людьми. – Сделав небольшую паузу, Андреа продолжает: – Обещай, что когда мои руки перестанут двигаться, будешь подносить мне зажигалку. — Обещаю. Это самое странное обещание за всю мою жизнь.
У людей есть такая особенность: они всегда помогают другим в той или иной ситуации, но когда само оказываются в подобной, то чувствуют себя крайне беспомощными.
Сложнее всего было привыкнуть к взглядам людей и их отношению. Не могли бы вы в своей газете выделить жирным следующие слова, чтобы люди понимали: пока они относятся к нам как к инвалидам, мы и будем чувствовать себя инвалидами, а именно жалкими, недееспособными людьми, которые обречены всю жизнь страдать из-за своего диагноза.