Стивен Кинг. Тело

— ... Хочу уехать туда, где меня никто не знает, где ко мне не относятся как к прокажённому с рождения. Удастся ли мне это? Не знаю, но буду стараться. — А почему же не удастся? — Из-за людей. Вот так всегда: из кожи лезешь вон, стараясь всплыть на поверхность, но всегда найдутся такие, кто тебя утопит.

Есть что-то жуткое и в то же время завораживающее в том, как тьма сгущается в лесу, где нет ни фонарей, ни света из окон, ни неоновых реклам, ни потока машин — ничего, что бы хоть чуть-чуть рассеяло сумрак.

«Мгновенная смерть — не так уж и плохо», — подумал Чико. (...) Какая смерть лучше? А есть ли вообще в смерти что-то хорошее?

В детстве мне всегда казалось, что в сентябре дни заканчиваются как-то быстро, очень неожиданно, словно в глубине души я продолжал жить июнем.

Хуже всего то, что мы окружены глухой стеной непонимания, точнее, нежелания понять. Приоткрывая потайные уголки своей души, мы рискуем стать объектом всеобщих насмешек, и, как уже не раз бывало, наше откровение будет гласом вопиющего в пустыне...

... для любви не нужно слов, и более того, слова могут убить любовь.

Теперь, вспоминая прожитое, я вижу, что лучших друзей, чем тогда, когда мне было двенадцать, я больше в своей жизни не встречал. Интересно, только со мной так?

У любви есть зубы, и она кусается, любовь наносит раны, которые не заживают никогда, и никакими словами невозможно заставить эти раны затянуться. В этом противоречии и есть истина: когда заживают раны от любви, сама любовь уже мертва. Самые добрые слова способны убить любовь.

Такое случается сплошь и рядом: друзья приходят и уходят, а жизнь продолжается.

Наверное, в жизни каждого из нас есть что-то такое, что для нас имеет первостепенное значение, о чем необходимо поведать миру; вот только, пытаясь сделать это, мы сталкиваемся с неожиданным препятствием: то, что нам кажется важнее всего на свете, немедленно теряет свой высокий смысл, облеченное в форму слов, становится каким-то мелким, будничным.

За столом я просил передать мне масло, а папа, будто меня не слыша, говорил: «А ты уверен, Денни, что армия — твое призвание?» «Да передайте же мне, ради Бога, масло!» А мама спрашивала Денни, не купить ли ему новую рубашку на распродаже... В конце концов, мне приходилось тянуться самому за маслом через весь стол. Однажды (мне было девять лет) я засомневался, слышат ли они меня вообще, и чтобы это выяснить, брякнул за столом: «Мам, передай, пожалуйста, вон тот задрюченный салат». «Денни, — услыхал я в ответ, — сегодня звонила тетя Грейс. Интересовалась, как идут дела у тебя и у Гордона...»

Любой человек должен считаться невиновным до тех пор, пока не доказано обратное.

О самых важных вещах рассказывать труднее всего. Как-то неловко, потому что слова их принижают. То, что кажется значительным, пока оно у тебя в мыслях, словно уменьшается, если облечь в слова, усыхает до размеров банальности.

На первой странице его учебника английской грамматики красовалась аккуратно выведенная надпись: «е...л я герундии».