Томас Гарди. Вдали от обезумевшей толпы

— Да так оно и случается в жизни: нипочем не сбудется то, что нам желанно, спокойно прибавил он, как человек, закаленный в испытаниях.

Я выпить никогда не откажусь, вино — наш целитель, только им и лечимся...

Ибо как не греха, если нет запрета, так нет и неприличия, если нет чужих глаз...

Но у человека со свободным сердцем шире кругозор. Сильная привязанность суживает круг интересов, и хотя любовь обогащает человека переживаниями, она ограничивает его поле зрения.

Любовь — это зреющая сила, заложенная в преходящей слабости. Брак превращает ослепление в выносливость, и сила этой выносливости должна быть и, к счастью, нередко бывает — соразмерна степени одурения, на смену которому она приходит.

Природа — она своего требует; выругаешься, и словно на душе легче; стало быть, надобность такая, без этого на свете не проживешь...

Предаваться воспоминаниям — это не столько дар, сколько болезнь, а единственное отрадное чаяние, то, что зиждется на слепой вере, это нечто нереальное, тогда как ожидание, вскормленное надеждой или какими-то другими смешанными чувствами — терпением, нетерпением, решимостью, любопытством, — сводится к непрестанному колебанию между радостью и мучением.

— Да я ужасно жалею, — быстро ответила она. — О чем же ты жалеешь? — О том, что мой роман кончился. — Все романы кончаются со свадьбой. — Зачем ты это мне говоришь? Ты ранил меня в самое сердце своей злой шуткой. — А ты нагоняешь на меня тоску. Мне кажется, ты ненавидишь меня. — Не тебя, а твои пороки! Да, я ненавижу их! — Лучше бы ты постаралась исправить меня.

Он вступил в счастливейшую пору в жизни мужчины; и ум, и чувства его были четко разделены: он миновал то время, когда по молодости лет чувства у юноши вторгаются в разум и заставляют его подчиняться их внезапному пробуждению, но для него еще не настала пора, когда под влиянием жены и семьи чувства снова завладевают разумом и порождают предвзятость. Короче говоря, ему было двадцать восемь лет, и он был не женат.

И разве ты не знаешь, что влюбленной женщине ничего не стоит на словах отречься от своей любви?

Но у некоторых людей, как у горожан, так и у крестьян, их манера держать себя зависит не столько от их костяка и мускулов, сколько от их душевного склада.

Молчание иной раз обладает удивительной силой — оно как бы становится вырвавшейся на свободу душой чувства, покинувшей свою оболочку, и тогда оно гораздо значительней, чем слово. А бывает и так, что иной раз сказать мало — значит сказать больше, чем наговорить целую массу слов.

Известно, что цвета тел зависят не от тех лучей, которые они поглощают, а от тех, которые они отражают; так вот и людей характеризует их способность отталкивать, сопротивляться, а не их благожелательность, которая отнюдь не считается отличительной чертой.

Такое прекрасное чувство — camaraderia (Товарищество (франц.).) обычно зарождается на почве общих интересов и стремлений и, к сожалению, редко примешивается к любви представителей разных полов, потому что мужчина и женищина объединяются не для совместного труда, а для удовольствий. Но если счастливое стечение обствоятельств позволяет развиватся подобному чувству, то лишь такая сложная любовь бывает сильна как смерть, — любовь, которую не загасить никаким водам, не затопить никаким потокам, любовь, в сравнении с которой страсть, обычно присваивающая себе это имя, — лишь быстро рассеивающийся дым.

Любовь как зрелище — это было нечто хорошо знакомое ей; но о любви как о душевном переживании она не имела ни малейшего представления.

Платье для женщины — это часть её самой, и всякий беспорядок в одежде это то же, что телесный изъян, рана или ушиб.