Томас Харрис. Ганнибал: Восхождение

Наше сознание вспоминает лишь то, что может позволить себе вспомнить, и с той быстротой, какую может себе позволить.

Темперамент — полезный, но очень опасный дар. Будь рассудителен, и ты никогда не попадешь в камеру вроде этой.

— Луи, вашему клиенту стоит подумать вот о чем. Все войны, все страдания и боль, что имели место в течение веков до его рождения, — насколько все это его волнует? — Совершенно не волнует. — Тогда почему его должно волновать то, что случится после его жизни? Это будет тихий, спокойный сон. Разница лишь в том, что он не проснется.

Женщины быстрее мужчин чувствуют наблюдение со стороны — это умение составляет часть их инстинкта выживания; да и желание они распознают тут же. Или его отсутствие.

Военные преступления не заканчиваются с войной.

Великое удовольствие — держать в руках прекрасные вещи, пусть и недолго.

— А ты хотел бы все помнить? — Да. — Помнить — не всегда благо. — Я хотел бы все помнить. — Тогда тебе нужен Дворец памяти, чтобы все в нем хранить. Дворец созданный в твоем мозгу. — А это должен быть дворец? — Он станет разрастаться, будет огромным, как дворец.

— Ваш мото, кажется, слегка попердывает, — сообщил Мюллер ей вслед, когда она уже отъезжала. — Такими изящными словечками тебе ее не закадрить, — заметил второй немец.

Взгляд леди Мурасаки прояснился, она снова жила в настоящем. Она сказала Ганнибалу: — Я вижу тебя, и сверчок поет в унисон с моим сердцем. — Сердце мое трепещет от счастья при виде той, что научила мое сердце петь.

— Вам, наверное, интересно бы узнать, стою ли я того, чтобы вы тратили на меня свое время? — Каждый человек стоит того, чтобы тратить на него время, Ганнибал. Если на первый взгляд человек кажется неумным, посмотри попристальней, загляни к нему внутрь.

— Я складываю журавликов за твою душу, Ганнибал. Тебя затягивает во тьму. — Не затягивает. Когда я не мог говорить, меня не затягивало в молчание. Это молчание затягивало меня. — Из этого молчания ты пришел ко мне, ты стал говорить со мной. Я знаю тебя, Ганнибал, и это знание — нелегкая ноша. Тебя влечет в сторону тьмы, но тебя влечет и ко мне. — На Мост грез.

— У нас наверху все коридоры были увешаны такими гобеленами, — сказал он. Если встать на цыпочки, я мог дотянуться до нижнего края. — Он приподнял угол ткани и взглянул на изнанку. — Я всегда предпочитал ту сторону гобелена. Смотрел на нити и шнуры, из которых складывается картина. — Как путаница мыслей, — заметила леди Мурасаки.

Ганнибал видел, что учитель Яков вовсе не пытается скрывать свои мысли, но и не выставляет напоказ свое интеллектуальное превосходство, никогда ни с кем не вступая в споры.

У Чио в Хиросиме есть кузина, ее зовут Садако, – объяснила леди Мурасаки Ганнибалу. – Она умирает от радиационной интоксикации. Садако верит, что если она сложит тысячу бумажных журавликов, она не умрет. Сил у нее мало, и мы помогаем ей, каждый день складывая журавликов. Есть ли у этих журавлей лечебная сила, или нет, но, когда мы их делаем, Садако живет в наших мыслях вместе со всеми другими, в других местах, со всеми, кто был отравлен войной.

В Хиросиме зеленые побеги пробиваются сквозь пепел к свету. Если ты — выжженная земля, то я стану теплым дождем.

Ужинал он в одиночестве, но был отнюдь не одинок. Ганнибал вступил в период долгой зимы своего сердца. Спал он прекрасно, и во сне его никто больше не посещал в отличие от других людей.