— Идеальное место, чтобы спрятаться. — Я думаю, это делает задачу чуточку сложнее... — Да. «Чуточку»! — Каменный ангел среди каменных статуй... Сложнее, чем я надеялся. — Иголка в стоге сена. — Иголка, которая выглядит как сено, сенная иголка смерти, сенная иголка смерти в стоге статуй!
— Сэр, разрешите выразить протест Вашей текущей апатии! — Разрешаю. — Сэр. Я протестую против Вашей апатии! — Спасибо. Если мне когда-либо понадобится совет от видного гнома-психопата, ты узнаешь об этом первым.
Все, что ты хочешь сказать, можно говорить и при Кларе… Ну, в основном, примерно половину… или чуточку меньше… да. Вообще-то, Клара, не могла бы ты подождать меня?
Итого: ни ТАРДИС, ни отвертки... две минуты на спасение мира. И кто этот чувак?... — *после недоуменных взглядов* — О, я никогда больше так не скажу снова!
— Ни следа высших технологий. Все совершенно нормально. Нет-нет-нет, не может быть! Слишком нормально! — Только для тебя «слишком нормально» может быть проблемой.
— Ты умираешь и нашел время переодеться?! — О! Всегда нужно уметь тратить время впустую! Особенно, когда его нет! Время тебе не указ! Правило 408. — Амелия Понд. Судебная машина смерти. Почему я не удивлен? Звуковая трость! — Ты серьезно? — Умышленно никогда! Никогда не будь серьезным! Правило 27. Тебе их лучше записывать.
Клара иногда спрашивает, мечтаю ли я? — Конечно, я мечтаю, — отвечаю я ей. — Все мечтают. — И о чём же мечтаешь ты? — продолжает она. — О том же, о чём и все, — говорю я. — Мечтаю о том, куда я направляюсь. Она всегда смеётся над этим, говорит: «Но ты никуда не направляешься, ты просто странствуешь». Это не так, все изменилось. У меня есть новый пункт назначения. Мой путь такой же как у тебя, как у всех. На него ушло много лет, много жизней. Но, наконец, я знаю, куда стремлюсь, куда я всегда стремился. Домой.
Эми: Одна маленькая девочка плачет, что с того? Доктор: Плачет тихо. В смысле, дети плачут, чтобы привлечь внимание, потому что им страшно или больно. Когда они плачут тихо, это значит, что они не могут не плакать. Все родители об этом знают. Эми: А ты родитель? Доктор: Сотни родителей проходят мимо неё и не спросят, в чём дело. Это значит, что все знают, почему она плачет, и говорить об этом они не хотят.
— Доктор, ты уверен? — Поверь мне. — Хорошо. — Посмотри на меня. Видишь бабочку? Я ношу её и мне всё равно. Веришь? — Да. — Вот почему бабочки — это круто!
— Были времена, были годы, когда я не могла жить без тебя. Когда все ежедневные заботы бесили меня. Но с тех пор, как ты оставил нас здесь, дал нам дом, мы стали строить свою жизнь. Знаешь, я не знаю, смогу ли я жить двумя жизнями. — Почему? — Потому что они давят друг на друга, они давят на меня. И потому что путешествия вдруг стали казаться бегством. — Это не так. — Ой, да ладно! Вспомни, четыре дня в гостиной — и ты сошел с ума. — Я не убегаю. Но это один уголок одной страны, одного континента, одной планеты, что в уголке галактики, которая уголок Вселенной, вечно растущей, расширяющейся, созидающей, разрушающей и не остающейся статичной ни на одну миллисекунду, и в ней можно много, так много увидеть, Эми! Потому что все происходит так быстро. Я не убегаю от этого. Я бегу к нему, пока оно не истлеет, не исчезнет навсегда.