А. С. Мартынов

Содержит ли «любовь ко всему живому» нечто этическое? Если понимать этику в самом широком смысле и считать, что в дилемме «жизнь-смерть» всякое предпочтение жизни есть благотворная, а следовательно, и соотносимая с этикой деятельность. Если же придерживаться более узкого понимания этики, то ответ будет отрицательным.

В Китае еще в глубокой древности обладание политической властью было отделено от положения человека в системе кровнородственных отношений и обусловлено обладанием некими особыми персональными качествами.

Разумеется, большинство бюрократии в Срединной империи, как и в любом другом государстве, составляли просто карьеристы, не заботившиеся ни о какой этике.

Весь процесс политического управления в целом, равно как и отдельные его фазы, наделены зачастую весьма противоречивыми и как бы гасящими друг друга характеристиками, которые плохо согласуются между собой, поскольку имеют разные идеологические истоки.

При сопоставлении с «государственным» в «этическом» актуализируется прежде всего кантовское его понимание с антитезой сущего и должного и противопоставлением автономии человеческой воли естественной необходимости. При таком понимании этического «государственный человек» мог выступать в качестве субъекта этического лишь в той мере, в какой он признавался в качестве субъекта действия политического.

Одно из наиболее фундаментальных свойств традиционной китайской культуры: обсуждение любой проблемы представляло собой как бы скольжение между полюсами противоположных мнений с остановкой в том пункте, который подсказывался непрерывно меняющейся конкретной ситуацией.

В диалоге наиболее существенно то, что каждая из участвовавших в нем сторон хотя и стремилась добиться идеологического перевеса над партнером, но делала это в рамках известной терпимости по отношению друг к другу, молчаливо признавая тем самым правомерность и полезность существования другой стороны и другой точки зрения.