Чарлз Лютвидж Джонсон

Я все вам отдал, все, что мог, И беден дар мой был- Лишь лютню я на ваш порог Да сердце положил. Лишь лютню — на ее ладах Сама Любовь живет. Да сердце — любящее так, Как лютня не споет. Пускай и песня, и любовь Беды не отвратят — Края печальных облаков Они позолотят. И если шум земных обид Созвучья возмутил — Любовь по струнам пробежит, И мир, как прежде, мил.

— Так ты, значит, тоже Алиса. Я очень люблю Алис. Хочешь посмотреть на что-то очень странное? Мы вошли вслед за ним в дом, окна которого, как и у нас, выходили в сад. Комната, в которой мы очутились, была заставлена мебелью; в углу стояло высокое зеркало. — Сначала скажи мне, — проговорил он, подавая мне апельсин, — в какой руке ты его держишь. — В правой, — ответила я. — А теперь, — сказал он, — подойди к зеркалу и скажи мне, в какой руке держит апельсин девочка в зеркале. Я с удивлением ответила: — В левой. — Совершенно верно, — сказал он. — Как ты это объяснишь? Я никак не могла этого объяснить, но видя, что он ждет объяснения, решилась: — Если б я стояла по ту сторону зеркала, я бы, должно быть, держала апельсин в правой руке? Я помню, что он засмеялся. — Молодец, Алиса, — сказал он. — Лучше мне никто не отвечал.

Какой же была ты, Алиса, в глазах твоего приемного отца? Как ему описать тебя? Любящей прежде всего; любящей и нежной – любящей, как собака (прости за прозаичное сравнение, но я не знаю иной любви, которая была бы столь же чиста и прекрасна), и нежной, словно лань; а затем учтивой – учтивой по отношению ко всем, высокого ли, низкого ли рода, величественным или смешным, Королю или Гусенице, словно сама она была королевской дочерью, а платье на ней – чистого золота; и еще доверчивой, готовой принять все самое невероятное с той убежденностью, которая знакома лишь мечтателям; и наконец, любознательной – любознательной до крайности, с тем вкусом к Жизни, который доступен только счастливому детству, когда все ново и хорошо, а Грех и Печаль всего лишь слова – пустые слова, которые ничего не значат!