Джейкоб Грейстоун

— Что ты делаешь? — Очнись, Данбрук. Открываю для тебя дверцу, что же еще? — У меня что, рука сломана? — Это можно устроить.

— Почему мужчинам всегда кажется, что если женщина в дурном настроении, значит ей нужен секс? — Источник надежды неиссякаем?

— Если бы мне пришлось тут жить, я бы застрелилась. — Это вряд ли. <...> Ты бы покрасила дверь в цвет взбесившейся лососины, поставила бы на газоне пару розовых фламинго и планомерно доводила бы соседей до исступления.

Конечно, это тоже малодушие, но что такое один акт малодушия в глобальном масштабе? Песчинка, капля, миг… Эта мысль взбодрила Колли, и она даже улыбнулась лукавой улыбкой, ударив по струнам и выводя первые ноты. Потребовалось не больше тридцати секунд. Он заколотил кулаками по смежной с ее комнатой стене. Усмехнувшись, она продолжала играть. Он продолжал молотить по стене. Через несколько секунд стук в стену стих, она услыхала, как хлопнула его дверь, а через секунду он забарабанил в ее дверь. Колли не спеша отложила смычок, прислонила инструмент к стулу и пошла открывать. Он был взбешен, и вид у него был чертовски сексуальный. — Прекрати! — Прошу прощения? — Прекрати, — повторил он и слегка толкнул ее. — Я не шучу. — Не понимаю, о чем ты говоришь. И не смей толкаться. — В ответ она тоже толкнула его. — Ты прекрасно знаешь: я терпеть не могу, когда ты это играешь. — Я имею право играть на виолончели, когда захочу. Сейчас всего десять — детское время. Я никому не мешаю. — Мне плевать, который сейчас час, можешь играть хоть до рассвета, но только не это! — С каких это пор ты стал музыкальным критиком? Он вошел в комнату и захлопнул за собой дверь. — Не придуривайся. Ты играешь тему из «Челюстей» исключительно мне назло. Ты же знаешь, она действует мне на нервы. — По-моему, ни одной акулы в этой части Мэриленда не замечено на протяжении последнего тысячелетия. Так что можешь спать спокойно, тебе нечего опасаться. — Колли взяла смычок и слегка похлопала им по ладони.

— Мы там прожили на две недели больше, чем нужно. — Это была всего-навсего маленькая змейка. — А мне она не показалась такой маленькой, когда заползла прямо в ванну! — Ты завизжал, как девчонка. — Ничего подобного! Я орал, как любой нормальный мужик. И хотя я стоял там с голым задом, я голыми же руками ее и убил. — Ну, положим, ты порубил ее на фарш вешалкой для полотенца. — Которую вырвал из стены голыми руками. Какая разница? Она хорошо помнила эту сцену: он стоял перед ней, великолепный в своей наготе, с ошалелым взглядом, и сжимал в руке металлический прут, с которого свисала безжизненная змейка. — Славные были денечки!

— Тебе непременно надо, чтобы последнее слово осталось за тобой, да? <...> Со мной надо обращаться бережно, я хрупкий и ранимый. — Да-да, конечно... Ясное дело. — И она рванула его рубашку через голову.

— Откуда ты вообще узнал, куда я поехала? — Подъехал к конторе Долана. Секретарша была бледна и вся дрожала. Я спросил, не навестил ли ее огнедышащий дракон в женском обличье. Дальше все было элементарно.