Эбби Эбернати

Могла бы потратить тысячу лет, стараясь стереть из памяти это мгновение, но оно всё равно будет прожигать мою память.

Очень опасно так в ком-то нуждаться. Ты пытаешься спасти его, а он надеется, что у тебя получится. Вы два недоразумения.

Мне в любом случае жаль того, кто верит, что у него есть шанс. Я безнадёжно и полностью влюблена в тебя.

— Разве дело не в том, что из-за дождя у тебя есть хороший предлог раздеться? — Нет. Огорчена? — Нисколько.

— Он целовал тебя? Я поджала губы и кивнула. — У него очень мягкие губы. Трэвис поморщился. — Мне все равно, какие у него губы. — Поверь, это важно. Я всегда так нервничаю из-за первых поцелуев. Но этот оказался не так уж и плох. — Ты нервничаешь из-за поцелуев? — с весельем в голосе спросил Трэвис. — Лишь из-за первых. Просто ненавижу их. — Я бы тоже возненавидел, если мне пришлось бы поцеловать Паркера Хейса.

Я же не говорю, что ты плохой человек. Мне лишь не нравится быть обьектом внимания только потому, что у меня есть вагина.

— Я тебе не подружка для секса! — Я оттолкнула его. — Я никогда не говорил про тебя такого! — с неверием потряс он головой. — Мы вместе двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, ты спишь в моей кровати, но в остальное время ты ведёшь себя так, словно не хочешь, чтобы нас видели вместе!

Все это время я думала, что Трэвис нуждается во мне, но сейчас казалась себе новой блестящей игрушкой, как назвал меня Паркер. Трэвис хотел доказать этому субъекту, что я по прежнему принадлежу ему. Ему.

Дружба с Трэвисом требует терпения и умения прощать. Он – сам по себе Вселенная.

— Эбс? — скривился парень. — Этот хлыщ тебя не перепутал с физкультурными роликами? — Голубка? — сказала я с не меньшим отвращением. — Надоедливая птица, которая гадит на тротуары?

Я стала непредсказуемой стороной его жизни, джокером, переменной величиной, неподвластной его контролю. И хотя я дарила ему мгновения спокойствия, смятение, в котором он пребывал без меня, при мне становилось в десять раз хуже. Он с трудом справлялся со своим гневом. Я перестала быть его загадкой и исключением, превратилась в слабость.

Чем больше он улыбался, тем сильнее мне хотелось ненавидеть его. Но именно улыбка делала это совершенно невозможным.

... я зажмурилась, пытаясь запомнить этот чудесный момент. Я понимала, что буду желать его повторения всю оставшуюся жизнь, поэтому старалась насладиться сполна.

— Я ничья, — сказала я пустой комнате. Когда эти слова проникли в мой мозг, меня захлестнуло разочарование прошлой ночи. Я никому не принадлежала. Так одиноко мне еще не было никогда.

— Ты водишь «порше»? — Не просто «порше», а «Порше девятьсот одиннадцать джи ти три». Большая разница. — Дай угадаю: это любовь всей твоей жизни? — спросила я, цитируя заявление Трэвиса о его мотоцикле. — Нет, это всего лишь машина. Любовью всей жизни станет женщина с моей фамилией.