Кестрел

— Для тебя это будет важно. Моя честность. — Да.

У тебя есть выбор. Закон гласит, что через три года ты должна выйти замуж, но не предопределяет за кого. В любом случае время есть. — Он в шутку толкнул ее плечом, как ребенок, начинающий драку ради забавы. — Время есть, и его достаточно, чтобы я успел убедить тебя сделать правильный выбор.

— Если женщина может сражаться и умирать за империю, то почему ей нельзя ходить одной? — В том-то и весь смысл. Женщина-солдат доказала свою силу, и ей не нужна защита. — Мне тоже.

— Разве что тем, что оба происшествия странные. У Оскара не было причин совершать самоубийство. Даже император хвалил его службу в должности капитана стражи. Солдаты преклонялись перед ним. Он казался счастливым человеком. — И что же? Ты не знаешь всего. Люди могут быть несчастными по многим причинам.

— У тебя это хорошо получается, — заметил Ронан. — Что? Он наклонился, чтобы прикоснуться к голове мальчика. — Быть матерью. — Что ты хочешь этим сказать? Ронан, казалось, смутился. А затем поспешно добавил: — Ничего, если тебе это не нравится.

— Ты стратег, — сказал генерал мягче. Кестрел пожала плечами. Ее отец продолжил: — Кто предложил, чтобы я заманил дакранских варваров в горы, когда они напали на восточную границу империи?

Карты не были любимой игрой девушки. Выигранного серебра не хватит, чтобы компенсировать даже малую часть стоимости ее шелкового платья, на котором остались затяжки от ящика, использованного ею как сидение. Но моряки были куда лучшими противниками, чем средний аристократ: они переворачивали карты с дикими трюками, ругались при проигрыше, ругались при выигрыше и вытягивали друг из друга последнюю монету. Кроме того, они жульничали. Это особенно нравилось Кестрел. Тогда обыгрывать их становилось сложнее.

— Похоже, на кого-то пало проклятье победителя. Кестрел обернулась к ней. — Что вы хотите этим сказать? — Ты ведь нечасто бываешь на торгах, верно? Проклятье победителя — это когда ты получаешь свой товар, но по слишком высокой цене.

— Я назвала его еще в юном возрасте. Раб поднял на нее взгляд. — Ты и сейчас юна. — Тогда я была столь юна, что хотела произвести впечатление на отца.

Кестрел поняла его условие. — Я могу это устроить. — Я хочу иметь привилегии домашнего раба. — Они твои. — И право одному ходить в город. Время от времени. — Чтобы встречаться с другом. — На самом деле, с любимой. Кестрел помедлила. — Отлично, — сказала она, наконец.

Он улыбался ее стараниям и позаботился, чтобы она прилично научилась владеть всеми видами оружия, которыми должен владеть солдат. Но с годами кончилось и его терпение. Кестрел стала беспечной. Она отвлекалась при фехтовании. Ее глаза не покидало мечтательно выражение, даже когда он кричал. При стрельбе из лука она промахивалась, наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то, чего он не слышал. Кестрел помнила, как росло его подозрение. Как он требовал, чтобы она прекратила защищать кисти рук. Она держала тренировочный меч слишком робко и отшатывалась, если казалось возможным, что атака Ракса подвергнет опасности ее пальцы. Получала из-за этого удары по корпусу, которые убили бы ее, будь меч сделанным из металла, а не из дерева.

— Ты знаешь, как играть в «Клык и Жало»? — спросила она. — Возможно. — Либо ты знаешь, либо нет. — В любом случае это не имеет значения. Кестрел нетерпеливо вздохнула. — И почему же? Его зубы сверкнули в неярком вечернем свете. — Потому что ты не захочешь играть со мной.

— Геранцы сказали бы, что тебе улыбнулся бог лжи, раз ты видишь все так ясно. Кестрел вспомнила пораженные серые глаза торговки. — Геранцы рассказывают слишком много сказок. Они были мечтателями. Ее отец всегда говорил, что именно поэтому их было легко завоевать. — Сказки нравятся всем, — сказала Джесс.

Вы — император. Что для Вас значит общественное мнение?

— Я говорила тебе, что на пикнике Фарис покажет свету своего ребенка? — Что? Рука Кестрел замерла. — Мальчику уже шесть месяцев, и погода должна быть безупречной. Это отличная возможность представить его обществу. Почему ты так удивлена? Кестрел пожала плечами. — Это смелый ход. — Я не понимаю. — Муж Фарис мальчику не отец. — Не может быть, — прошептала Джесс с притворным ужасом. — Откуда ты знаешь? — Точно мне ничего не известно. Но недавно я навещала Фарис и видела ребенка. Он слишком красив. Совсем не похож на ее старших детей. Вообще-то, — Кестрел постучала пальцами по своему бокалу, — лучший способ скрыть эту тайну — сделать как раз так, как Фарис планирует. Никто не поверит, что леди из высшего общества станет представлять своего незаконнорожденного сына на крупнейшем празднике сезона. Джесс в изумлении посмотрела на Кестрел, а затем рассмеялась. — Кестрел, тебе, определенно, улыбнулся бог лжи!

Он мог легко уничтожить рояль. Он был таким большим, а она — маленькой и не могла заслонить собой инструмент. Если бы она встала перед клавишами, он бы разбил корпус. Разломал молоточки, порвал тросы. — Я ненавижу тебя, — сказала она, — и мама бы тоже ненавидела. Позже Кестрел поняла, что его остановил не ее несчастный голос. Не слезы на ее щеках. Он видел, как взрослые мужчины и женщины рыдали еще сильнее. Не потому он опустил булаву. Но даже сейчас Кестрел не знала, что заставило его: любовь к дочери или любовь к покойнице.