Майлз Грин

— Слушай, а почему бы тебе не взяться писать мемуары? Очень советую. — Одно могу тебе сказать. Если я бы и взялась их писать, то лишь для того, чтобы поведать правду о таких, как ты. Если хочешь знать, отчего ты абсолютный ноль в сексе и почему обаяния у тебя как у корзины с грязным бельём, так это потому, что — подобно всем мужикам твоего склада — ты ни на йоту не приблизился к пониманию женского интеллекта.

Если хочешь знать, ты говоришь исключительно так, как тебе самой хочется. То есть как испорченная сучонка, которая так же прямодушна, как поворот под прямым углом, и невинна, как стриптизерка в ночном клубе.

Так чудесно — наконец обрести кого-то, кто понимает.

Послушай, любовь моя, что касается тела, тут у тебя всё в порядке. А вот с интеллектом... Он у тебя подотстал лет этак на триста.

Всё, на что ты способна, — это диктовать. У меня столько же прав на собственные высказывания, как у пишущей машинки.

— По крайней мере ты всё-таки кое-что для меня сделала. Я смог осознать, что эволюция совершенно сошла с ума, который и так-то был у неё далеко не в лучшей форме, когда вовлекла женщин в эволюционный процесс. — И извлекла тебя из лона одной из них. — За что вы вечно отыгрываетесь на нас, устраивая в отместку низкие и злобные трюки. — А вы — невинные и белокрылые, славные своим неприятием насилия мужчины, ни сном ни духом ни о чём таком и представления не имели! — Пока вы нас не обучили. — Не молчи. Продолжай, не смущаясь. За тобой плотными рядами стоят твои сторонники с диагностированной и сертифицированной мужской паранойей.