Макар Иванович Долгорукий

Самоубийство есть самый великий грех человеческий, но судья тут один лишь господь, либо ему лишь известно все и всякая мера.

Ученых людей этих, профессоров этих самых я сначала, ух, боялся: не смел я пред ними, ибо паче всего опасался безбожника. Душа во мне, мыслю, едина; ежели ее погублю, то сыскать другой не могу; ну, а потом ободрился: «Что же, думаю, не боги же они, а такие, как и мы, подобострастные нам человеки».

Ныне без сытости собираем и с безумием расточаем...

Ныне не редкость, что и самый богатый и знатный к числу своих дней равнодушен, и сам не знает, какую забаву выдумать.

Благое дело замыслишь, то делай для бога, а не зависти ради.

Все в тебе, господи, и я сам в тебе, и прими меня!

Старцу надо отходить благолепно. Опять, оно если с ропотом или с недовольством встречаешь смерть, то сие есть великий грех.

А адвокат известно что: адвокат — нанятая совесть.

Хорошим примером будет жив человек.

Не пищею только, не платьями ценными, не гордостью и не завистью счастлив будешь, а умножившеюся бессчетно любовью.

Не всякому и наука впрок.

Трудно человеку знать про всякий грех, что грешно, а что нет: тайна тут, превосходящая ум человеческий.

Ох, худо больному старцу, за что, кажись, только душа зацепилась, а все держится, а все свету рада.

Все предано человеку волею божию; недаром бог вдунул в него дыхание жизни: «Живи и познай».

Все есть тайна, друг, во всем тайна божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды всем сонмом на небе блещут в ночи — все одна эта тайна, одинаковая. А всех большая тайна — в том, что душу человека на том свете ожидает.

Молитва за осужденного от живущего еще человека воистину доходит. Так каково тому, за кого совсем некому помолиться?