Мефодий Буслаев

— Я думаю, все потому, что мраку нельзя служить наполовину. Мрак сам же и наказывает своих слуг, отнимая, с кровью вырывая у них самое дорогое. Возьми любого из нас. Все мы или несчастны, без эйдоса, с зияющей раной в груди, которая никогда не зарастет, или надутые самовлюбленные болваны (завтра ты, Мефодий, их увидишь), или вообще натуральные уроды, как Лигул. Убежденных же сторонников мрака реально мало, хотя есть, конечно... — А зачем же тогда служат остальные? — удивился Мефодий. — Ну, милый мой, ты и скажешь тоже!... Попасть на сторону мрака очень просто: всего один раз неосторожно оступился на склоне и... бесконечно скатываешься вниз. Хотя порой весело скатываешься, со вкусом, с этим не поспоришь...

Чем больше сахара в голосе, тем выше вероятность, что сахар нужен, чтобы припудрить яд.

Теряешь всегда только то, что боишься потерять.

– А я знаю, о чем ты думаешь! – проницательно сказал Паша. – О чем же? – спросил он. – Ты думаешь, что счастлив быть в нашем обществе. В моем и Скунсо. – Я на седьмом небе. Сейчас возьму бензопилу и распилю вас на памятные сувениры, – сказал Мефодий.

Самые глупые вещи говорятся всегда с самым умным выражением лица.

Держись подальше от моих мыслей! Попытайся ради разнообразия завести собственные!

Буслаев наклонился вперед, как человек, который идет против ветра. — Ты мне нужна, — сказал он, ворочая слова, как камни. Дафна, хотевшая сдуть очередного комара, забыла это сделать и позволила комару сосать ее кровь дальше. — Это мужской вариант: «Я тебя люблю»? — уточнила она, стараясь, чтобы счастье в голосе не было таким явным. — Почему мужской? — растерялся Меф. — То есть да, мужской. В общем, я тебя люблю. Даф вздохнула. — В общем, я тебя тоже люблю, — сказала она, подумав про себя, что это было самое бестолковое объяснение в мире.

– Давай есть кусок хлеба с разных концов! Проигравший должен будет слопать столовую ложку горчицы! – предложила Ната. – Как это с разных концов? – не понял Меф. – Проще простого. Берем кусок хлеба. Посередине кетчупом проводим границу. И едим навстречу друг другу. – О! – сказала Улита радостно. – Гениальная идея! Эссиорх, я тоже так хочу! Только хлеба я не ем. Он от меня толстеет. Ты не против, если мы будем соревноваться на картошке фри? Так можно гораздо быстрее столкнуться носами!

Незнание — отмазка ослов. Случайности — отмазка растяп. Уважительные причины — отмазка посредственностей. Для профессионалов уважительных причин не существует.

— Купи мне чего-нибудь! — попросила проголодавшаяся Дафна. Меф удивлённо посмотрел на неё: — Покупать — мелко. Покупают низкие душонки. Я буду тебе всё дарить! Ты как, не против? Дафна осторожно согласилась. — Хочешь я подарю тебе это дерево?... Отныне оно твоё! Приходи к нему, когда захочешь, и говори: это моё дерево, мне подарил его Мефодий! Хотя что дерево? Вот зоопарк! Он тоже твой — я тебе его подарил! И площадь твоя! И так и быть: вон та звезда тоже! Чего она вылезла так рано? А ну погасить! — Меф вдохновенно забежал вперёд и принялся одаривать Дафну всем, что видел. Дафна улыбнулась. Она уже поняла, что шоколадки ей сегодня не дождаться. И завтра, пожалуй, тоже. Меф был бедный студент и дарить мог только зоопарки и звёзды.

С точки зрения банальной эрудиции, не каждый человеческий индивидуум способен лояльно реагировать на все тенденции потенциального действия.

Ужас рождает не тот, кто велик и страшен, но тот, в ком много сосредоточенной ненависти.

Если не хочешь отвечать на чужие вопросы — задавай свои.

Всегда так бывает: чем больше трясёшься и отодвигаешь удовольствие – тем больше шансов, что у тебя его попрут.

Чем с большим нетерпением схватишь какую-то штуковину, тем ненужнее она после окажется.

Всякая боль коренится в жалости к себе. Где нет жалости к себе — там нет и боли.