— Я думаю, не выпустить ли дога. Для обозначения, что действие происходит в Дании? — Дога? Нет. Может идти пьеса Шекспира. Играть — Сальвини. Но если на сцене появится собака и замахает хвостом, публика забудет и про Шекспира, и про Сальвини и будет смотреть на собачий хвост. Пред собачьим хвостом никакой Шекспир не устоит.
— Дело не в Гамлете. Дело в окружающих. Гамлет — их мечта. Фантазия. Бред. Галлюцинация! Они наделали мерзостей — им представляется Гамлет! Как возмездие! Надо играть их! Танцы. Пир! А где-то там на заднем фоне через все это сквозит как их бред, как кошмар, — Гамлет. — Я думаю, тут можно будет датского дога пустить? — Собаку? Корову можно будет пустить на кладбище! Забытое кладбище! Забытые Йорики!
Чтоб я стал ставить эту пьесу? Бессмыслица! Ерунда! Пять актов человек колеблется, убить ли ему Клавдия, — и убивает Полония словно устрицу съел! Где же тут логика? Ваш Шекспир — если он только существовал — был дурак! Помилуйте! Гамлет говорит: «Что ждет нас там, откуда еще никто не приходил?» — а сам только что своими глазами видел тень своего отца! С чем это сообразно? Как можно такую ерунду показывать публике?
Гамлет страдает, Гамлет болен душой! Офелия, королева, король, Полоний, может быть, они вовсе не таковы. Может быть, их вовсе нет. Может они такие же тени как тень отца. Видения. Фантазия. Бред его больной души. Так и надо ставить. Один Гамлет. Все остальное, как тень! Не то есть, не то нет. Декораций никаких. Так! одни контуры. может быть и Эльсинора нет. Одно воображение Гамлета.