Тодд Хьюитт

Какие же люди всё-таки бестолковые и никчёмные. Стоит нам сделать хоть что-то хорошее — обязательно испортим. Только построили — уже сносим. Это не спэклы довели нас до ручки. Мы сами.

Надежда может толкать вперед, может заставить тебя жить дальше, но все же она очень опасна, ведь, когда она не оправдывается, это больно и страшно... Все равно что брать мир на слабо, но разве мир когда-либо позволял выигрывать споры?

Хочется < ... > раствориться в пустоте. Как хорошо было бы сейчас просто исчезнуть.

Если у тебя есть сердце, она его разбивает, а если твое сердце уже разбито, она лечит.

Жизнь несправедлива < ... > Она бессмысленна, глупа и полна боли, страданий и людей, которые хотят сделать тебе плохо. Все, что ты полюбишь, обязательно отнимут, сломают или разрушат, а ты останешься один-одинешенек и будешь только сражаться и бежать, бежать, бежать, чтобы выжить. Нет в этой клятой жизни ничего хорошего. И не будет никогда.

Его отсутствие так огромно, что похоже на присутствие.

Внутри — я мёртв, мёртв, мёртв. Ничего живого не осталось.

Боль исчезает, а вместе с ней исчезаю я сам.

Мир перестает вертеться. Дождь перестает падать, огонь перестает гореть, мое сердце перестает биться.

Мысли человека еще ничего не говорят о самом человеке.

Больше всего на свете жалею о том, что я не умер и не упал на самое дно черной ямы, в никуда, где никто не стал бы меня ругать за глупость и никчемность, где я мог бы просто исчезнуть и больше ни о чем не волноваться.

— На мгновение я познал в себе добро. И за этот грех, за грех самопознания, один из нас должен умереть. < ... > — Это будешь ты. Умереть должен ты. — Знаешь, Тодд, отчасти, я даже надеюсь, что ты прав.

... Она всегда была меньше меня. Но, когда я думаю о ней, Виола кажется мне размером с целый мир.

Мы все падаем, но главное — суметь подняться.

— Во время сражения мы живы, как никогда. — А после — как никогда мертвы.

Каждый божий день я готовлюсь к концу света. И каждый божий день он не наступает.