Тристан Коул

— Ты пьяна. — Нет, я счастлива. <...> Я пью и весело танцую. Эт-эт-это люди и делают, когда счастливы, Тристан, — сказала она, тыкая пальцем мне в грудь. — Счастливые люди танцуют. — Вот как? — Да. <...> Потому что когда ты пьян и танцуешь, все остальное неважно. Ты кружишься, кружишься, кружишься... и дышать становится легче, грусть становится тише, и на какое-то время ты забываешь, как ты себя чувствуешь обычно. — А что происходит, когда ты останавливаешься? — Ой да, с танцами есть небольшая проблемка. Потому что, когда ты прекращаешь движения, — она резко остановилась и выпустила стеклянную бутылку из рук, наблюдая, как она падает на землю, — все рушится. — Ты не так счастлива, как говоришь, — сказал я. — Это только потому, что я перестала танцевать.

Иногда самое трудное в существовании без близких — вспомнить, как дышать.

— Она [любовь] того стоит, Фэй. — Я посмотрел в ее глаза, красные от слез. — Разбитое сердце стоит тех немногих моментов счастья, и куски разбитого сердца можно сложить обратно. Я имею в виду, останутся трещины и шрамы, а вспоминая о прошлом, ты не должен жалеть. Это просто напоминание, что ты выжил. Что горение — это твое перерождение.

Слезы наполнили ее глаза, и она старалась не моргать, потому что они бы покатились по щекам. Слезы были для нее своего рода слабостью, и я могу сказать, что последнее, что хотела бы чувствовать Фэй, была слабость.