Жак

Этот человек олицетворяет всё, что с детства выводило меня из себя. Все эти типы, думающие, что всё знают, полные уверенности и в особенности не желающие слышать ничего, что может поставить под сомнение их маленькие, сто раз пережеванные истины.

Нам действительно есть чему поучиться у своих врагов.

Это было слишком хорошо, чтобы длиться долго.

Потерять любимую и всё, что было сделано, — это как будто немного умереть.

Я извращённый тип, которому доставляет удовольствие выдумывать странные истории, в то время как весь мир страдает.

Женщину унижает только ложь.

Ничто так не восстанавливает репутацию женщины, как месть за оскорбления, нанесенные ей.

Я искал слабости и нашел ее, но слабость убивает силу, потому что слабость хочет жить и наслаждаться, а сила умеет отказаться от наслаждений и умереть.

Кто любил хоть раз, хорошо знает, как много в жизни и скорби и радости.

Человек не властен над своим сердцем, никого нельзя считать преступником за то, что он полюбил или разлюбил.

Потому что они не знают ни привязанности, ни радости. Это как вставлять вилку в испорченную розетку, все сделано по правилам, а ни контакта, ни света нет.

По-моему, я ошибся планетой.

Здесь не моя планета, но ты с моей планеты.

Я чувствую, что надвигается кризис «пофигизма».

Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры. У них свои есть выходы, уходы, И каждый не одну играет роль. Семь действий в пьесе той. Сперва младенец, Ревущий громко на руках у мамки… Потом плаксивый школьник с книжкой сумкой, С лицом румяным, нехотя, улиткой Ползущий в школу. А затем любовник, Вздыхающий, как печь, с балладой грустной В честь брови милой. А затем солдат, Чья речь всегда проклятьями полна, Обросший бородой, как леопард, Ревнивый к чести, забияка в ссоре, Готовый славу бренную искать Хоть в пушечном жерле. Затем судья С брюшком округлым, где каплун запрятан, Со строгим взором, стриженой бородкой, Шаблонных правил и сентенций кладезь,— Так он играет роль. Шестой же возраст — Уж это будет тощий Панталоне, В очках, в туфлях, у пояса — кошель, В штанах, что с юности берег, широких Для ног иссохших; мужественный голос Сменяется опять дискантом детским: Пищит, как флейта… А последний акт, Конец всей этой странной, сложной пьесы — Второе детство, полузабытье: Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.

Любовь труса позорит женщину, как бы благородна она ни была.