Алан Джадд

Возможно, мы подсознательно считаем, что великими писателями становятся те, кому просто очень этого хочется, — нужно только сохранить это стремление до тех пор, пока твое величие не станет очевидно всем остальным.

Мне нравится загромождать комнату. Если я вижу пустое пространство, то заполняю его — ему же это было безразлично или, наоборот, нравилась пустота. Комната оставляла впечатление холодной — холодной не в смысле температуры, — и пустота это усиливала. Впечатление терпеливого, рассчитанного ожидания.

Взгляд темных глаз всегда кажется обращенным внутрь, сосредоточенным на себе, а то и просто скрытным. Голубые же распахиваются навстречу собеседнику, отчего тот немедленно чувствует свою исключительность.

Эдвард ел все подряд, совершенно не заботясь о том, что ест; если он не был голоден, то вовсе не интересовался этой проблемой, проголодавшись, глотал что угодно, где угодно и когда угодно. Его холодильник почти всегда был пуст, если не считать пакета молока для чая и кофе, нескольких кусков нарезанного хлеба прямо в упаковке и пачки новозеландского масла, — так было все те годы, пока он жил один. Он был всеяден. Помню, однажды он сказал, что в плане идей тоже всеяден.

Нам свойственно думать, что мы знаем, и ясно видим то, что видим, — пока люди или события не докажут обратное, что почти всегда и происходит. Когда случается с другими, мы невозмутимы; когда же с нами, то ощущаем это как чудовищную несправедливость, почти предательство — наверное, так воспринимается смерть.

Не думаю, что мне нужно гнаться за карьерой. Это скорее вопрос терпения, умения точно поймать момент. И тогда она сама за мной погонится.

Такова одна из примет нашего времени — мы узнаем о событиях, случившихся на других континентах, практически в тот же миг, и можем не заметить смерти соседа, от которого нас отделяет всего лишь стена ванной комнаты.

В сущности, интеллектуальный мир достаточно доверчив к самооценке человека; здесь можно весьма преуспеть, просто веря в себя, — эта вера легко передается окружающим.

Еще у нее было очарование непохожести; француженки могут и не быть красивее англичанок, но они иначе воспринимают себя — и потому часто оказываются привлекательнее. Наверное, то же можно сказать и о мужчинах: их вспыльчивость часто комична, но вызвана она живостью, пылом и желанием нравиться, которые и делают их более притягательными.

Совесть имплицитна, сказал он, она подразумевается, даже если отсутствует, и потому свободный от этой категории роман так же невозможен, как жизнь без совести.