Ален Боске

Проворней зебры ты порой, подвижнее меридиана, твой позвоночник под корой звенит насмешливо и странно. Нельзя твоих плодов срывать, и пусть запомнят все поэты: сокрыта здесь морская гладь, здесь погрузились в сон кометы. Мудрее рыб ты, и легки, как тропики, твои движенья, на все поэмы и стихи в листве ты прячешь возраженья.

Повесили мысли мои, утопили мой вздох, расстреляли мое беспокойство. И вот, задумчивый, словно рассвет, я смотрю сквозь кровавые стекла окна и сквозь веки мои, что дрожат, как роса. Меня преследуют, словно богатство, сокрытое в трюме, и псы мою тень разрывают. Ничего у меня не осталось: гвоздями прибили к дверям мою кожу, камнями мои позвонки раздробили. Затравлен я! Комната эта — мой склеп, Здесь последняя на пол слеза упадет, на обоях останется след от ногтей.

Комета ранена. Бинты. И вата, вата… Деревья в обмороке. Вата и бинты. Здесь оперируют. И это как расплата, когда метафорой смертельно болен ты. Друзьям и родственникам шлите извещенье. (Бинты.) Готов ли шприц? Пусть явятся скорей медведь, и яблоня, и птицы, и растенья, четырехглавый гриф, экватор, муравей. Ушел из госпиталя океан печальный, где многих островов лишился он. И вот бинты и вата вновь. Слова для них фатальны. Выздоровление. Снег в городе идет.

Я назову безработицей незанятые руки. Я назову «другом» молчаливый народ. Я назову «работой» раскрывающийся цветок. Я назову «несчастьем» пустую мечту. Я назову реальность ее именами.

Я опущусь с парашютом в самом сердце подпольных сражений, у меня при себе будет все, чтобы ранить дороги, калечить мосты, отравлять водоемы; я научу партизан, как получше устроить засаду, как бесшумно снять часовых и как правильней спеть немудреный куплет пулемета; я агентов противника буду ловить, как бабочку ловят фуражкой. Каждый мой день будет кровью и кровью отмечен, каждая ночь моя станет возмездия ночью. Будет мой хлеб отдавать синеватым дымком перестрелки. На рассвете однажды я лягу в траву, уткнувшись в свой пропуск фальшивый. Прежде чем в землю меня закопать, люди спросят: «А кто он такой?» И никто им не скажет: «Он тот, кто сражался, чтоб чистыми были дороги, чтобы птицы летали спокойно». «Как его имя?» Не скажет никто: «Его имя — вот эта трава и счастливые в поле ромашки».