Афоризмы
28 сентября 2026, понедельник
Аркадий Бабченко
Раздел

Аркадий Бабченко

13 цитат

Аркадий Аркадьевич Бабченко — российский оппозиционный журналист, писатель, военный корреспондент. В 2017 году эмигрировал из России. Пребывал на Украине с 2017 по 2019 год, и в 2018 году принял участие в спецоперации по инсценировке собственного убийства. В ноябре 2019 года Бабченко переехал из Киева в Израиль. В декабре 2019 года Бабченко написал, что оказался под угрозой депортации из Израиля, остался без работы и без денег, и попросил подписчиков о финансовой помощи. Журналист также обращался с просьбой о пожертвованиях в других своих публикациях, его фраза «А вот мой Яндекс-кошелёк» получила распространение. 7 апреля 2023 года Минюст России внёс Бабченко в список физических лиц — «иностранных агентов». Проживает в Эстонии.

Род деятельности
журналист, прозаик
Место рождения
Москва, СССР
Дата рождения
18.03.1977 (возраст 49 лет)
Собственно, в такие моменты боишься уже не самой смерти — ну, что, смерть, выключили свет, и все, если в голову, ты даже и не поймешь, что умер. По — настоящему боишься боли. Все мы видели, что артиллерийский снаряд может сделать с человеческим телом. Боишься, что будешь валяться в собственной юшке с вырванной челюстью и хрипеть еще несколько часов, собирая кишки. И чувствовать, как внутрь тебя затекает холодный воздух. Вот так умирать — и вправду страшно.
В восемнадцать лет, наверное, все же проще. Тот, кто сделал призывной возраст в восемнадцать лет — был очень умный. В таком возрасте человеком гораздо проще манипулировать. Еще романтика и грезы о подвигах. Еще нет ответственности. Нет семьи. Почти нечего терять. Проще загадить голову высокими лозунгами о долге, Родине, патриотизме, доблести. К сорока годам все это уже не работает. К сорока годам вообще становишься осторожней.
Я видел и как ставят к стенке, и к стенке ставили и меня самого. Никакая жизнь перед глазами, конечно же, не пробегает. Все это чушь собачья. Лично я вообще думал только об одном — сможет ли он убить меня с первого выстрела, или не сможет. И, потому, как он торопливо дергал затвор, понял — не сможет.
Восемнадцать лет — это практически еще ребенок. Мир открыт перед тобой, такой манящий, он зовет тебя всеми своими красками, а тебе надо умирать. Так и не увидев его. Так и не пожив в нем. Так и не оставив после себя ничего.
Хорошим солдатом становишься тогда, когда к жизни и смерти начинаешь относиться одинаково — одинаково безразлично. Тебе уже безразлично — выживешь ты, или умрешь. Тогда люди начинают делать вещи на которые человек, казалось бы, не способен. То, что потом назовут «подвиг». И это и вправду страшно. Что война делает с людьми... Своя-то жизнь не стоит ни копейки, не то, что чужая. Возвращаться потом очень тяжело. Годами. Десятилетиями. Некоторым, чтобы вернуться, так и не хватает всей жизни.
В свое время я был хорошим солдатом. Я дошел до этой стадии. А сейчас я плохой солдат. Я жить хочу больше, чем умереть.
Ну, да. Нашел. Они почти все как один, дураки, еще со смайликами: «О, привет. Рад тебя видеть! Как ты?» И вправду что ли, считают, что мы были друзьями-однополчанами. Наверное, думали, что я сейчас с ними в пьяных соплях «Батяня-комбат» буду петь и тельник на груди от воспоминаний рвать... Привет. Жизнь нормально. А помнишь, как ты ***ил меня в каптерке в Моздоке, сука? Они почему-то каждый раз очень удивлялись этому вопросу.
Умирать, конечно же, страшно. Всегда. Если кто-то говорит обратное — не верьте. И, как по мне, чем дальше, тем страшнее. Потому что постоянно везти не может. Лимит везения ограничен. Ну, раз повезло. Ну, два. Ну, пять. Но когда-то же должно все-таки прилететь...
Когда погиб Игорь, мой друг и земляк, я хотел убить всех, без разбора, руками — женщин, детей, стариков... А потом умереть самому. Я тогда сошел с ума. В прямом смысле. Мне кажется, я уже начал видеть себя со стороны. В такие моменты умереть уже не то, что не страшно... Просто тебе уже так хреново, что становится все равно.
Мой взводный, например, был начитанным алкоголиком. Одни из самых сюрреалистических моментов моей войны — это разговоры с ним о романах Ремарка в чеченских горах.
Но вообще — на войне читать начинают все и всё. Это какой-то феномен. Информационный голод, что ли. Каждый найденный клочок газеты, каждая книга, каждый клочок обоев — в ход идет всё. У нас во взводе для гигиенических целей использовался справочник по медицине. Он был прочитан всеми от корки до корки по несколько раз. Все существующие в мире болезни в нашем взводе были выявлены — от черной оспы до лихорадки Эбола. Я как-то поймал себя на том, что уже полчаса сижу перечитываю этикетку от банки тушенки. В Аргуне я как-то нашел маленький карманный томик Высоцкого. Размером с магнитофонную кассету. И под неё стилизованную. Открыл… И ощущение реальности ушло. Война пропала. Всего этого — смертей, стрельбы, солдатского рабства, крысиных нор, твоей фишки на крыше консервного цеха, где тебе надо торчать всю ночь как на ладони — больше не было. Я улетел куда-то в другую Вселенную. Где нет войны. А есть — мир. Дом. Стихи. Хотя поэзию я не люблю совершенно. Я его берег, носил только во внутреннем кармане и давал другим читать только в моем присутствии. Это было очень личное. И я видел, как меняются лица людей, когда они открывали этот томик стихов на разрушенном консервном заводе города Аргуна. Этот томик - одно из самых главных моих богатств.
Самое мощное оружие Путина — не танковые дивизии, а зомбоящик. Работает он замечательно. Дайте мне пульт от телевизора, и через два месяца Россия начнет орать, что Америка наш лучший друг, у нас европейский выбор, скажет, что украинцы — братья, и, пожалуйста, возьмите Крым назад. Проблема в том, нужна ли такая страна, которая управляется пультом от телевизора.
Первая чеченская для меня — это абсолютная безнадега, абсолютная тоска, абсолютная чернуха. Она даже память извратила — я был на этой войне летом, когда в Чечне буйство красок, но помню её только черно-белой. Как на кадрах хроники. Цвета в памяти не остались. Вообще. Только черное ожидание смерти.