Чарлз Роберт Метьюрин

Думать — значит страдать.

Улыбки – это законные отпрыски счастья, смех же очень часто бывает побочным сыном безумия; на глазах у всех он способен издеваться над теми, кто его породил.

У счастливых жизнь полна надежд, у несчастных она полна воспоминаний.

Совесть его походила на упрямую лошадь; только по особо торжественным дням ее впрягали в карету.

В смехе умирающего есть всегда что-то очень страшное: находясь на грани земного и загробного мира, он как будто лжец и тому и другому и утверждает, что и радости, которые несет нам первый, и надежды, которые сулит второй, не более чем обман.

Слыша бой часов, мы знаем, что еще один час нашего страдания миновал и что он никогда больше не вернется.

Все они с самого начала были наделены немощным телом и дурными страстями; и, надо отдать им справедливость, они в течение все своей жизни придумывают, как различными недугами еще больше ослабить это хилое тело и как еще больше ожесточить эти страсти.

Неопределенность — единственное зло, с которым невозможно справиться.

Разгул стихии все же лучше переносить на море, нежели в четырех стенах. Там человеку есть с чем бороться; здесь уделом его становится страдание. Самая жестокая буря, побуждая свою жертву бороться с ней из последних сил, ставит все же перед человеком определенную цель и дает удовлетворение его гордости. Меж тем ни того, ни другого нет у тех, кто сидит, забившись в угол, когда сотрясаются стены, и кто готов принять любое страдание, лишь бы избавиться от безысходного страха.

— Любить, прелестная Исидора, означает жить в мире, который создает себе твое сердце и чьи формы и краски столь же ярки, сколь ииллюзорны и далеки от жизни. Для тех, кто любит, не существует ни дня, ни ночи, ни лета, ни зимы, ни общества, ни одиночества. В их упоительной, но призрачной жизни есть только два периода, которые в сердечном календаре обозначаются двумя словами: _свидание_ и _разлука_. Это заменяет все различия, существующие в природе и обществе. В мире для них существует только один человек, и человек этот является для них одновременно и целым миром и его единственным обитателем. Они могут дышать только одним воздухом, тем, который напоен его присутствием, и свет его очей — то единственное солнце, в лучах которого они нежатся и которое озаряет их жизнь. — Тогда, значит, я люблю, — подумала Исидора.

Я никогда по-настоящему не молился, ибо молиться — стало моей обязанностью.