Диана Арбенина

Я понимаю, что ни один день повторить нельзя, а потому проживаю его, как последний. В этом моя фатальность.

Мне нравятся красивые люди, и мне абсолютно всё равно, какого они пола. Если две женщины любят друг друга и они красивы, женственны — снимаю шляпу. У меня нет специфического отношения к гей-меньшинствам. Красота, красота, вот что имеет истинный смысл, я об этом песни пишу…

Я недоверчиво отношусь ко всему, что модно, ибо зачастую это мыльный пузырь.

Будешь плохо учиться в музыкальной школе, все равно будешь в нее ходить! И закончишь ее! Как я! Меня трижды забирали из музыкальной школы. Ну послушайте, я стояла и курила вместо сольфеджио...

Мне бы нимб золотой над твоей головою повесить И страстью пылать у дверного глазка. Но лучше я стану фригидной принцессой, Чем растаю как воск у колен мудака.

Возраст дарит смелость, если его не бояться. Еще возраст дарит опыт умным людям, а также красоту. Старые люди очень красивы. А опыт в сочетании со смелостью дарит дерзость.

Я вспомнила. Мы там играли. Я очень круто погуляла после концерта в парке Горького. Я просто на следующее утра проснулась под деревом на Тверской.

Я знаю – все, что я делаю, не зря.

Моё сердце щемит по всем книгам, что я не прочту.

Ты боишься меня. И ты хочешь меня. Ты скрываешь. Бесполезно. Я чую. Искрит.

Читать — так же естественно, как дышать.

Счастье – это шило в мешке. Я знаю многих полнокровных, что боятся расстегнуть рубаху даже на верхнюю пуговицу. Причины? Отнюдь не мороз. Патологическое стремление укрыться. Но внутреннюю радость чуешь мгновенно. Она пробивает кокон страха, как ледяной торос – борт корабля. Китайцы научили меня: когда уныние достигает такой меры, что роешь землю висками, прополощи рот ледяной водой – и дурные мысли уйдут. Я прополоскала ртом Белое море. Мысли обнялись со льдом, и теперь во мне живет северная нежность, северное детство, северное терпение. А стыд устремляется к югу, где желтком теплится солнце.

Лучше грустно петь, чем грустно жить.

Одиночество – это уже роскошь.

Из интервью: — У вас никогда не было ощущения, которое часто мучает молодых писателей, — что все уже названо и писать после Шекспира вообще нет смысла?

Несчастные заложники своей пустоты.