Джастин Торрес

— А вдруг у него с сердцем плохо? — спросил Манни. — С каким сердцем? — спросила Ма.

Он был где-то там, у какого-то там телефона, может быть, в будке, может быть, сидел на краю чьей-то кровати, пьяный или трезвый, и там было шумно и жарко, а может быть, холодно, и он был один, или с ним там были другие, но каждый звонок переносил его домой, переносил прямо сюда, к нам.

... тишина — это милость, это максимум счастья, какое нам отпущено.

Люди могут совершать прекрасные поступки даже в самых ужасных обстоятельствах.

Летние ночи — самые дикие, самые беспокойные.

Я не мог, конечно, ей ответить, сказать правду: что я боюсь. Единственной, кто в нашей семье решался что-то подобное произнести, была Ма, и чаще всего она не боялась даже, а просто ей было лень самой спускаться в подпол или она хотела заставить Папса улыбнуться, пощекотать ее, подразнить, притянуть к себе, хотела дать ему знать, что по-настоящему только одного боится — быть без него.