Джон Диксон Карр

Но страшнее всего была мысль о том, как умирающая девушка кричит бесчувственным стенам имя своего убийцы…

Передайте-ка мне коньяк, будьте другом, и позвольте мне немного поговорить о глупостях! Мне не так часто выпадает такая возможность…

Несколько фраз звучало у меня в голове, как колокола, и звон их разносился многоголосым эхом по всем уголкам мозга, пробуждая к жизни жуткие призраки.

Человек, не способный возбудить в себе здоровое любопытство ко всему ужасному, должен умереть и получить право на похороны.

Почему люди считают мудрецом злобного идиота, который сказал: «Познай самого себя». Изучение собственного ума, сердца, полное погружение в них – губительное занятие, от него сходят с ума. Ибо мозг – больший лжец, чем любой человек: он лжет даже собственному владельцу. Самокопание порождает страх, а страх возводит стены ненависти или довольства, которые заставляют людей бояться меня, но мне воздается стократ тем, что я боюсь самого себя… Впрочем, не обращайте на меня внимания.

Женщину легко запугать до потери сознания. Она охотно падает в обморок, а потом лежит в постели целую неделю. Но вот подвергаясь действительно страшной опасности, она сохраняет хладнокровие и присутствие духа.

Я был спасен от ненависти ко всем человеческим существам, свойственной Галану, только потому, что мог над ними смеяться. В этом всегда была главная разница между нами.

— Нам всем знакома горечь утраты, мадам, — промолвил детектив. — И мы всегда считаем себя виноватыми, хотя бы из-за того, что недостаточно часто улыбались.

Он увидел, что человечество плохо управляется со своим хозяйством, и возненавидел его; он считает, что, разбивая в кровь сытые рожи, он выковывает железный мир. А что же я? Я продолжал себе посмеиваться, как сломанная уличная шарманка, и превратился в маньяка; как слепец, я кидался со своими ничтожными силами наперерез страстям, страданиям и горестям, на которые натыкался на каждом шагу.

– Я был спасен от ненависти ко всем человеческим существам, свойственной Галану, только потому, что мог над ними смеяться. В этом всегда была главная разница между нами.

Я стал смеяться, потому что боялся людей, боялся их осуждения, их пренебрежения…

Когда на чём-то так сосредоточишься, о других вещах забываешь, и, бывает, за что-то ручаешься головой, и совершенно напрасно. Думаешь, что это точно, что это правда, а оказывается — ничего подобного. И лишь в минуты крайней усталости, когда отключается сознание, вдруг вспоминаешь правду.