Вы оба знаете, как порой Слепая верность нужна; И друг встаёт за тебя горой, Не спрашивая, чья вина. Девяносто девять, заслыша гром, В кусты убечь норовят. И только сотый пойдёт с тобой На виселицу — и в ад!
На далёкой Амазонке Не бывал я никогда. Только «Дон» и «Магдалина» - Быстроходные суда - Только «Дон» и «Магдалина» Ходят по морю туда. Из Ливерпульской гавани Всегда по четвергам Суда уходят в плаванье К далеким берегам. Плывут они в Бразилию, Бразилию, Бразилию. И я хочу в Бразилию - К далёким берегам!
Вот вам Джунглей Закон — и Он незыблем, как небосвод. Волк живет, покуда Его блюдет; Волк, нарушив Закон, умрет. Как лиана сплетен, вьется Закон, в обе стороны вырастая: Сила Стаи в том, что живет Волком, сила Волка — родная Стая.
Если доселе ты жив — скажи спасибо моей доброте! Скалы нет отвесной, нет купы древесной на двадцать миль кругом, Где не таился б мой человек со взведённым курком. Я руку с поводьями к телу прижал, но если б я поднял ее, Набежали б чекалки, и в неистовой свалке пировало бы нынче зверье. Я голову держал высоко, а наклони я лоб, Вон тот стервятник не смог бы взлететь, набив до отвала зоб.
Где хмурое море ползет в залив меж береговых кряжей, Где бродит голубой песец, там матки ведут голышей. Ярясь от похоти, секачи ревут до сентября, А после неведомой тропой уходят опять в моря. Скалы голы, звери черны, льдом покрылась мель, И пазори играют в ночи, пока шумит метель. Ломая айсберги, лед круша, слышит угрюмый бог, Как плачет лис и северный вихрь трубит в свой снежный рог.
— Послушай, детёныш человека, — сказал медведь, и его голос прогремел, точно раскат грома в знойную ночь. — Я учил тебя Закону Джунглей, касающемуся всего нашего населения за исключением Обезьяньего Народа, живущего среди ветвей. У них нет закона. Обезьяны — отверженные. У них нет собственного наречия; они пользуются украденными словами, которые подслушивают, когда подглядывают за нами, прячась в ветвях. У них не наши обычаи. Они живут без вожаков. У них нет памяти. Они хвастаются, болтают, уверяют, будто они великий народ, готовый совершать великие дела в джунглях, но падает орех, им делается смешно, и они всё забывают. Мы, жители джунглей, не имеем с ними дела; не пьём там, где пьют обезьяны; не двигаемся по их дорогам; не охотимся там, где они охотятся; не умираем, где умирают они. Слыхал ли ты, чтобы я когда-нибудь до сегодняшнего дня говорил о Бандар-логе? — Нет, — шёпотом произнёс Маугли, потому что теперь, когда Балу перестал говорить, в лесу стало тихо. — Народ джунглей изгнал их из своей памяти и не берёт в рот их мяса. Обезьян очень много; они злы, грязны, не имеют стыда, и если у них есть какое-нибудь определённое желание, то именно стремление, чтобы в джунглях заметили их. Но мы не обращаем на них внимания, даже когда они бросают нам на голову грязь и орехи.
Мохнатый шмель — на душистый хмель, Мотылек — на вьюнок луговой, А цыган идет, куда воля ведет, За своей цыганской звездой! <...> Дикий вепрь — в глушь торфяных болот, Цапля серая — в камыши. А цыганская дочь — за любимым в ночь, По родству бродяжьей души.
Серебро — для девушек, золото — для дам, Медь исправно служит искусным мастерам. «Нет, Господи, — сказал барон, холл оглядев пустой, Холодному железу подвластен род людской!» <...> Слёзы — для трусливого, просьбы — для глупца, Петля — для шеи, гнущейся под тяжестью венца... Мне не остается надежды никакой: Холодному железу подвластен род людской! <...> Раны — для отчаянного, битва — для бойца, Бальзам — для тех, кому ложь и грех в кровь истерзали сердца, «Прощаю тебе измену, с почетом отправлю домой Во имя Железа, Которому подвластен род людской!»