Зажигаться стали фонари, освещаться столовые в квартирах... Я шептал человеку в длинных космах; он прижался к окну, замирая, и услышал вдруг голос своих детских обещаний и лихорадок начатых когда-то ночью. И когда домой он возвращался бледный, пробродив свой день, полуумный, уж по городу трепетно театрами пахло - торопились кареты с фонарями; и во всех домах многоэтажных, на горящих квадратах окон, шли вечерние представленья: корчились дьявольские листья, кивали фантастические пальмы, таинственные карикатуры - волновались китайские тени.
В черноте горячей листвы бумажные шкалики. В шарманке вертятся, гудят, ревут валики. Ярким огнем горит рампа. Над забытым столиком, в саду, фонарь или лампа. Pierette шевелит свой веер черный. Конфетти шуршит в аллейке сорной.
Ах, маэстро паяц, Вы безумны — фатально. Отчего на меня, на — меня? Вы смотрите идеально?.. Отчего Вы теперь опять покраснели, что-то хотели сказать, и не сумели? Или Вам за меня, за — меня? — Обидно? Или, просто, Вам, со мною стыдно?
Но глядит он мимо нее: он влюблен в фонарик... в куст бузины, горящий шарик. Слышит — кто-то бежит, слышит — топот ножек: марьонетки пляшут в жару танец сороконожек. С фонарем венчается там черная ночь лета. Взвилась, свистя и сопя, красная ракета.
Струнной арфой — Качались сосны, где свалился полисадник. у забытых берегов и светлого столика рай неизвестный, кем-то одушевленный. У сосновых стволов тропинка вела, населенная тайной, к ласковой скамеечке, виденной кем-то во сне. Пусть к ней придет вдумчивый, сосредоточенный, кто умеет любить, не зная кого, ждать, — не зная чего, а заснет, душа его улетает к светлым источникам и в серебряной ряби веселится она.
Над нами, фрачными, корсетными, крахмальными, ты запел песню родины. Ты из нас, фрачных, корсетных, выманил воздух морозной родины. Вот из голой шейки девушки вышло озеро, задутое инеем. Вот из красного уха мужчины вышло облако и часть леса, а женщина выпустила из головы сосны, а я дорогу и парня в валенках. И пришёл мох с болота и мороз. Полетели по снегу дровни — Эх-на! Полетели целиной — Эх-на! Через ухабы поскакали — Эх-на!
Ты не плачь, не жалей меня, мама, Ты не порть своих глазочек. Далеко раскинулась дорога по бездорожью. Не ломай руки! Ты не порть старые глазки! У тебя сын не пропадет, у тебя сын из можжевельника, у тебя сын — молодой булыжник, у тебя сын — молодая веточка, а веточка молодая, пушистая гнется и не ломится.