Елена Шварц

Человек граничит с морем, Он — чужая всем страна, В нем кочуют реки, горы, Ропщут племена, В нем таятся руды, звери, Тлеют города, Но когда он смотрит в точку — Тонет, тонет навсегда. Человек граничит с морем, Но не весь и не всегда, — Дрогнет ум, потоп начнется, Хлынет темная вода.

Мне нравятся слова, прочитанные мной позавчера: ученье — свет, а неученье — тьма. Но я хочу исправить их: ученье — жизнь, а неученье — могила.

Один лишь чертеж, только замысел созвездия Ориона — Доказательство Божьего бытия. И другого не надо. Наглядно и строго. Если б волки завыли на всходящего Бога, Принялась с ними выть бы и я. Если б волки завыли, Если б птицы запели, Я б подпела им в тон, Глядя, как по невидимой цели Сквозь серебристые ели Бьет трехглазой стрелой Орион.

Как стыдно стариться - Не знаю почему, Ведь я зарока не давала Не уходить в ночную тьму, Не ускользать во мрак подвала, Себе сединами светя, Я и себе не обещала, Что буду вечное дитя. Но всё ж неловко мне невольно, Всем увяданье очевидно. Я знаю — почему так больно, Но почему так стыдно, стыдно?

Фрейд говорил, что все человеческие поступки — проявление инстинктов. Это так. Преодоление этого, стремление преодолеть это — тоже инстинкт, моральная необходимость. Инстинкт более сложный, высокий. И даже в чем-то не здоровый. Но у меня такая потребность есть, хотя те инстинкты привлекательнее. И все их все равно не изжить. В человеке слишком много животного физически и соответственно морального. Человек <этого> в себе не любит, презирает. Но от этого не отделаешься.

У дома нашего сегодня дверь болит. Он плывет по весне, суровый и утлый. А снег еще хрустит, как будто бы костями людоеды хрустят в мусорной яме. Смотрит в небо стадо луж черно-голубых тихими глазами сирот и немых. Наточила луна из лучей сотни синих ножей.

Но Бездна не только вовне — внутри нас тоже таится Бездна, таятся космос и хаос.

Странное сейчас состояние. От школы — ощущение бреда, как будто приснилось в страшном сне. Временами ощущение полного своего ничтожества. Иногда, как будто холодные и теплые ветры столкнулись во мне, и столб воздуха завертелся в душе.

В переходный смутный час человек и сам словно готов раствориться в сгущающихся сумерках вместе со всей природой, находя в этом слиянии странную и грустную радость.

По-моему, самое важное чувство для художника — это не иметь чувства масштаба. Сбрасывание традиционных мер, пространство должно быть инстинктивным, в крови.

Созвездий нет, есть сумасшедший снег Из расплясавшихся звездинок, из огня, Селена разломилась вдруг, звеня, Но Жизнь еще жива – до утра дня.

Музыка! Кроме неё на свете нет ничего, из волн её выпрыгнут дети и рыбой — в неё. Кто же спасется? Всякий утонет, запомнит, раковиной споёт. Музыка в развитых пеленах мокрым и гневным младенцем идёт.

Солнышко вставало с песнею утешной, ведь оно не знало о любви кромешной.

Что ты умрешь — ужели вправду? Кто доказал? Чужие руки прикоснутся К твоим глазам. И не польется свет оттуда И не туда, Лишь тихо шепчется с землею Твоя руда. А смерть подкинет на колене

Не предаст меня тело коварное — Это скопище скрупулов бранное, Это атомов стадо лукавое, Это правильных бредов собрание. Поболит-поболит и опомнится и по кругу пойдёт опять. Не предаст меня вече багровое крови шумное, не предаст.

Мук моих зритель, Ангел-хранитель, Ты ведь устал. Сколько смятенья, Сколько сомненья, Слез наводненье — Ты их считал.