Элли Каунди

— Что они делают? — спрашиваю я Кая. — На обеих группах фигуры… движутся. — У одной из девушек руки подняты высоко над головой. Я поднимаю свои руки вслед за ней, стараясь повторить ее движения. Кай глядит на меня таким взглядом — печальным и, в то же время, полным любви, — какой бывает у него, когда он знает что-то, чего я не знаю, как будто что-то украл у меня. — Они танцуют, — говорит он. — Что? — не понимаю я. — Как-нибудь я покажу тебе, — обещает он, и его голос, нежный и глубокий, пробирает меня до дрожи.

Я поворачиваюсь к Элаю. — Что думаешь? Хочешь спуститься вниз и спать в тех домиках? Там есть кровати. — Нет, — отказывается Элай, сворачиваясь калачиком на полу. — Давайте останемся здесь. Я понимаю почему. Посреди ночи в этом заброшенном местечке чувствуешь себя беззащитным — перед рекой, одиночеством, поселившимся здесь после ухода фермеров — и перед призрачными глазами и руками оставленных рисунков. А здесь, в пещере, где они сохранили в безопасности вещи, кажется, что и мы тоже будем защищены.

Я бросаю взгляд на камень, который он положил вчера, наклоняюсь и провожу рукой по вырезанному имени. САРА. Ей было совсем немного; она умерла в пять лет. Ниже, под датой, нацарапана фраза, и, холодея, я осознаю, что она похожа на строчку из стихотворения: «КОГДА ИЮНЬСКИЙ ВЕТЕР РВЕТ ИХ ПАЛЬЦАМИ С ЦВЕТОВ» Я тянусь к руке Кая и сжимаю ее так крепко, насколько хватает сил. Так, что даже холодный ветер не сможет украсть его у меня своими цепкими пальцами, своими руками, которые отнимают жизнь не в срок, не дожидаясь расцвета.

Каждую минуту, проведенную с кем-то, вы берете часть его жизни и отдаете часть своей.

В какой-то момент мне кажется, что парень начнет говорить, но он смеется и уходит. Я не волнуюсь. Знаю, что он вернется — видела это в его глазах. И тогда я буду готова.

Мой отец всегда нарушал правила для тех, кого он любит; мама по той же причине всегда их соблюдала.

Мои слова никогда не живут долго. Мне приходиться их уничтожать, прежде чем их увидят.

Теперь, когда я поняла, что умею летать, куда мне лететь в ночи? У меня нет белых оперенных крыльев; мои крылья — зеленые, из зеленого шелка. Они трепещут на ветру и следуют за каждым моим движением — по кругу или прямо, — куда бы я ни шла. И я не боюсь теперь ни тьмы вокруг, ни глубокого, усыпанного звёздами неба...

— Не уходи безропотно во тьму, — шепчу я ему, в последний раз. И Кай вдруг улыбается, такой улыбки я никогда раньше не видела. Улыбка дерзкая и беззаботная, которая может повести за ним людей и в огонь и в воду. — За это не волнуйся, — отвечает он.

Ты не думаешь, что сможешь когда-нибудь забыть такое, но иногда — на минуту-другую — все же забываешь. Я никогда не мог решить, считаю ли я, что это хорошо, или, что это плохо. Забывая, ты живешь, не ощущая боли, но вдруг пришедшее воспоминание сильно бьет по голове.

И когда я снова увижу Кая — а я знаю, что увижу его, — я прошепчу мои слова ему на ухо, рядом с его губами. И тогда из пепла, из ничего, мои слова обратятся в плоть и кровь.

— Рио, почему ты выбрала именно меня? — спрашивает он. — Я очень долго прислушивалась, — ответила я. — И поняла, что ничей больше голос в мире не звучит так надёжно, как твой.

Он точно знает, как надо играть, и именно поэтому всё время проигрывает.

Лоцман. Поэт. Медик. Они есть в каждом из нас. Я верю в это. Верю, что у каждого человека есть путь, куда лететь, есть строчка для стихотворения, чтобы записать его для всех, есть рука, которая вылечит.

Царапины на ноге Инди противоречат ее утверждению, что скала мягкая, но я понимаю, о чем она говорит. Вещи здесь так отличаются от привычных нам. Отравленные реки, мягкие камни. Никогда не знаешь точно, с чем столкнешься в следующую минуту. Что поддержит и что предаст.

Разве влюбиться в историю жизни человека — это то же, что влюбиться в него самого?