— Где она? На земле, в преисподней, в небе? Пусть её растерзают, мне только бы спасти детей! — Поздно, Ясон. — Ты львица, а не жена! — кричит Ясон. — Ты демон, которым боги меня поразили! — Зови, как хочешь, но я ранила твоё сердце. — И собственное. — Легка мне моя боль, когда вижу я твою. — Твоя рука их убила! — А прежде того — твой грех. — Так пусть казнят тебя боги! — Боги не слышат клятвопреступников.
Нам надлежало бы собраться и плакать вокруг новорождённого, который идёт навстречу стольким бедствиям, и радоваться над тем, кто умер, успокоившись от печалей, и провожать его радостными словами.
Не надо, чтоб люди так сильно друг друга Любили. Пусть узы свободнее будут, Чтоб можно их было стянуть и ослабить, А так вот, как я эту Федру люблю, Любить — это тяжкое бремя. На сердце Одно, да заботы, да страхи двойные. Вот подлинно — где ты уж слишком усерден, Там много ошибок да мало утехи... Всегда я скажу: ты излишнего бойся, Все в меру — и мудрые скажут: все в меру.
... Зачем, О смертные, мы всем другим наукам Стараемся учиться так усердно, А речь, единую царицу мира, Мы забываем? Вот кому служить Должны мы все, за плату дорогую Учителей сводя, чтоб, тайну слова Познавши, убеждая, — побеждать!
Не боюсь добавить я ещё, что, кто считает Иль мудрецом себя, или глубоко Проникшим тайну жизни, заслужил Название безумца. Счастлив смертный Не может быть. Когда к нему плывёт Богатство — он удачник, но и только.
О, если бы хотя малейший знак Имели мы, но верный, чтобы друга От недруга и лживые слова От истинных мы сразу отличали... Два голоса пускай бы человек Имел — один, особенный, для правды, Другой — какой угодно. Ведь тогда Разоблачить всегда бы ложь могли мы, Игралищем людей не становясь.