Над берегом черные луны, и море в агатовом свете. Вдогонку мне плачут мои нерожденные дети. Отец, не бросай нас, останься! У младшего сложены руки... Зрачки мои льются. Поют петухи по округе. А море вдали каменеет под маской волнистого смеха. Отец, не бросай нас!.. И розой рассыпалось эхо.
Девушки в скверах «прощай» вслед мне, потупя взгляд, шепчут. «Прощай» мне вслед колокола говорят. Стоя в обнимку, деревья в сумраке тают. А я, плача, слоняюсь по улице, нелеп, безутешен, пьян печалью де Бержерака и Дон–Кихота, избавитель, спешу на зов бесконечного–невозможного, маятника часов.
В колосе — хлеб наш. В нем слава жизни и смерти Христовой. Символ терпенья в маслине и постоянства людского. Яблоко — завязь соблазна, плод, пробудивший земное, капелька времени она, связанная с сатаною.
Я люблю тебя, люблю безумно, с книгой мертвой и с улыбкой грустной, в башне ожиданья темно-синей и в пещере смутных, душных лилий, на постели моря, в лунной нише, на балу, что снится черепахе.
Тому, кто слывет мужчиной, нескромничать не пристало. И я повторять не стану слова, что она шептала. В песчинках и поцелуях она ушла на рассвете. Кинжалы трефовых лилий вдогонку рубили ветер. Я вел себя так, как должно, - цыган до смертного часа. Я дал ей ларец на память и больше не стал встречаться, запомнив обман той ночи в туманах речной долины, - она ведь была замужней, а мне клялась, что невинна.
Тает ли этот снег, когда смерть нас с тобой уносит? Или будет и снег другой и другие — лучшие — розы? Узнаем ли мир и покой согласно ученью Христову? Или навек невозможно решенье вопроса такого?