Ганс Эрих Носсак

Что знаем мы о поколении наших отцов, проведших полжизни в войне под стенами Трои? Может быть, мы и счастливее их, но в то же время будто и мельче и несчастней. Может быть, они радуются тому, что мы живем в мире и достатке — им-то этого не было дано. А может быть, они нас за это и немножко презирают. Да, подчас я чувствую себя пристыженным, когда думаю о них.

Конечно, женщины её не любили и завидовали, но даже им не удалось обнаружить в ней ни одного изъяна, который позволил бы им глядеть на неё свысока.

Он спал даже тогда, когда на горизонте показался родной берег. Мы все будто обезумели от счастья. Эти голубые горы! Ты не можешь себе даже представить. А его пришлось будить.

Немного найдётся таких людей, о которых пекутся боги.

Я всегда радуюсь, когда мне представляется возможность повторить эти отцовские слова. Я не устаю их повторять по любому поводу, чтобы научить уму-разуму этих нынешних, тех, кто позволяет себе судить Агамемнона, не имея на то никаких прав. Пилад тоже не иначе как с почтительной любовью говорил о царе, но Пилад-то был тогда совсем юношей, и само собой разумеется, что он его боготворил. а суждение моего отца имеет совсем другой вес.

Река наполнилась кровью, равнина была вся в клубах пыли и усеяна мертвецами. А прежде всего — запах. Уже тогда, в те годы, пахло как сейчас — сожжёнными домами и погребёнными под ними трупами.

Прослыть умным нетрудно — надо только молчать и ждать, пока другие выговорятся. Когда они все утомятся и уже перестанут соображать, что к чему, надо сказать два-три слова. И тебя сочтут мудрецом.