Ганс Рот

Нет, я не трус, это точно. Чувство страха мне не ведомо. Но, все равно, мчатся на мотоцикле вместе с кем-нибудь из связных вдоль длиннющих лесных массивов, которые еще предстоит зачистить, — удовольствие более чем сомнительное. За последние несколько дней красные застрелили несколько вестовых на мотоциклах, раненых они стаскивали с машин и подвергали ужасающим издевательствам, только потом уже добивали. Необдуманность, безрассудство русских видна на этом примере.

Мне уже известен участок реки, которую нам вместе с саперами предстоит преодолеть. И снова мы в первой волне наступающих! Поскольку операция базируется на полной внезапности для русских, атака, вероятнее всего, должна начаться через несколько дней. <...> Занимает позиции тяжелая артиллерия. Прибыли и танки. А прошлой ночью установили зенитные орудия. Но и на стороне противника не сидят сложа руки. Красные укрепляют свои позиции, из занятого ими леса доносится шум — похоже, и они выводят танки на исходные позиции. Я сегодня измотался, даже вечером жара нестерпимая.

Мы пробираемся к первым домам Бабичей под огнем прочно засевших на позициях русских. Проклятые минометные мины взрываются одна за другой справа от нас и над нами. Повсюду этот вой, свист — отвратительный, мерзкий звук осколков мин. С перекошенными от страха лицами мы прыгаем в траншеи русских. Их укрепления молотят противотанковыми снарядам. [...] разгромлена целая советская дивизия. Улица усеяна телами убитых и раненых солдат. Но и наши потери внушительны. И устали мы так, что еле волочем ноги. Но, позабыв от усталости, перестраиваемся и продолжаем наступать, не встречая сопротивления врага, на село Локачи. Нас явно не жду в гости — мы встречены яростным пулеметным огнем. Проклятые снайперы! С помощью ручных гранат мы очищаем дом за домом от засевших в них красноармейцев. Эти фанатики нещадно поливают нас огнем из-под рухнувших крыш, которые становятся для них могилами. [...] Час спустя село уже пылает. как спичка. Невольно спрашиваешь себя, видя все это: а сколько же пострадало ни в чем не повинных людей из местных жителей? Страшная мысль! Видимо, не один я думаю об этом, потому что наши солдаты вовсю одурманивают себя шнапсом.

Богато украшенные барочные фасады здания бургомистра я хоть и вижу впервые, но мне они нравятся.

Нами захвачены первые пленные — снайперы и дезертиры получают заслуженное.

К полудню я в Пясечно. Местный лес уже занят русскими. Буквально в нескольких десятках метров развевается советский флаг с серпом и молотом. Думать не хочется о том, что было бы, если бы русские решили выслать разведку в этот район. Мы очень хорошо понимаем, что подобное вполне возможно. [...] Река служит государственной границей — за ней бездна, пропасть. Если русские надумают наступать, уйти мы не успеем, транспорта у нас никакого. может, мы козлы отпущения, специально отданные на заклание русским на случай нашего вторжения? Подобные вещи случались в Польше. [...] мы мирно отсыпаемся. Даже боевое охранение не выставили. К чему? Все равно — чему быть, того не миновать. [...] Прошлой ночью на нашем берегу были замечены русские, буквально в двух шагах от того места, где где мы расположились. Судя по следам на песке, это была группа человек как минимум двадцать. в какую же заваруху мы ввязываемся! Неужели придется в них стрелять!

Жуткое зрелище представляет собой городская тюрьма. Перед тем, как оставить город, большевистские тюремщики устроили здесь жуткую кровавую баню. Свыше сотни людей — мужчин, женщин — забили, как скот. До конца дней мне не забыть эти леденящие душу мертвые лица. А пока что наши вытащили несколько красноармейцев и евреев оттуда. где те пытались отсидеться. Краткое соло из пистолета — и этот сброд уже на небесах.

В тылу местных жителей заставляют уходить — бросать имущество и хозяйство. Нашим войскам, вероятно, тоже предстоит наступать завтра. Какая бесчеловечность — сгонять людей с насиженных мест! Женщины рыдают, рвут на себе волосы! Кругом плач и только плач! и мы ничем не можем им помочь!