Ханна Арендт

...бывший узник Бухенвальда Давид Руссе описал то, что, как мы теперь знаем, происходило во всех концлагерях: «Триумф СС требовал, чтобы истерзанная жертва дозволяла отвести себя к виселице, не выказывая никакого протеста, чтобы жертва отреклась от себя, забыла о себе, чтобы она утратила свою личность. И делалось это не просто так, не из чистого садизма, эсэсовцам было нужно, чтобы жертва признала свое поражение. Эсэсовцы понимали, что система, которая способна уничтожить жертву ещё до того, как она взойдёт на эшафот... является лучшей из всех возможных систем, призванной держать в рабстве целый народ. В рабстве. В подчинении. И нет страшнее зрелища, чем эта процессия человеческих существ, покорно, словно марионетки, бредущих к смерти» (LesJours de notre mart, 1947).

Ярость ни в коей мере не является автоматической реакцией на несчастья и страдания как таковые; никто не отвечает яростью на неизлечимую болезнь… Ярость возникает только там, где есть основания считать, что эти условия могут измениться, но не изменяются.

Война стала роскошью, которую могут себе позволить лишь малые нации.

Самые радикальные революционеры становятся консерваторами на другой день после революции.

Любовь, в отличие от дружбы, не выдерживает публичности.

Любить жизнь легко, когда ты за границей. Там, где тебя никто не знает, и ты одна, и вся твоя жизнь в твоих руках, ты как никогда ощущаешь себя хозяйкой.

Уже много лет мне встречаются немцы, которые признаются, что им стыдно быть немцами. И всякий раз я испытываю соблазн ответить им, что мне стыдно быть человеком.

В своих дневниках Достоевский писал о том, что в Сибири, среди огромного множества убийц, насильников и грабителей, он никогда не встречал ни одного, позволившего признаться самому себе в том, что он совершил зло. <...> Немецкое общество, состоявшее из восьмидесяти миллионов человек, так же было защищено от реальности и фактов теми же самыми средствами, тем же самообманом, ложью и глупостью, которые стали сутью его, Эйхмана, менталитета. <...> Но практика самообмана была до такой степени всеобъемлющей, почти превратившейся в моральную предпосылку выживания, что даже теперь, через восемнадцать лет после падения нацистского режима, когда большинство специфических деталей его лжи уже забыты, порою трудно не думать, что лицемерие стало составной частью немецкого национального характера.

Любая развитая идеология создается, поддерживается и совершенствуется как политическое оружие, а не теоретическая доктрина.

В условиях тирании гораздо легче действовать, чем думать.

Тоталитаризм стремится не к деспотическому господству над людьми, а к установлению такой системы, в которой люди совершенно не нужны.

Равенство — результат организации общества. Мы не рождаемся равными.

Идеальный человек тоталитарного режима — не убежденный нацист или коммунист, а тот, для кого различие между фактом и вымыслом, правдой и ложью больше не существует.

Всё благое имело дурной конец, всякое зло завершалось добрым концом. Трудно сказать, что было невыносимей.

Мышление, если говорить экзистенциально, является уединенным, но не одиноким делом; уединение — это та человеческая ситуация, при которой я сама себе компания. Одиночество наступает <…>, когда я одна и без компании.

Война в ХХ веке – это роскошь, доступная лишь малым нациям.