Хуршид Даврон

Я забыл тебя… Забыл всё, что было днём минувшим. Я пытался вспомнить — пыль на цветке, в стекле уснувшем. Всё, что завтра, через год — всё забудется. За что же — захочу наоборот — ночь стеной мой путь итожит?!

И тогда в дорогу за тобой я выйду — но тебя найти ли? — долог этот путь. Бьется имя в сердце, бабочкой трепещет, в небе разливается не слеза, а ртуть…

О, милая! Нет ночи без тоски, и я, как ночь, хотел бы вас окутать объятьями, дыханье у щеки почувствовать, дыханьем кудри спутать, как перышки огня — поднять и опустить, и в том огне сгореть: и медленно и дивно. И помнить, как тонка блаженной жизни нить, и как внезапна смерть, как разуму противна. Хотел бы деревенским дурачком родиться, чтобы вы меня жалели, хотел бы я младенцем в колыбели коленей ваших — засыпать ничком. За эту прядь нежнейшую со лба я б умер, умер, умер без печали. хотел бы я, чтобы глаза встречали ваш взгляд с портрета: в нем моя судьба. О, я умру, я сердце разорву, я кровью напою румянец поздней розы и просьбу уроню в осеннюю траву — не дерзостным стихом, но стоном горькой прозы!..

— Да. Решено… — Он встал, стремительный. — Нет, спешка, пожалуй, ни к чему. Спокойней… Он сдернул плащ с гвоздя, и голый гвоздь на стенке заблестел противной мухой. Толкнул устало дверь. А дверь не отворилась. Дверь — не отворилась. И это было счастьем.

Все в комнате твоей огнем искрится, Моя — ночной звездой лишь озарится.