28 сентября 2026, понедельник
Раздел

Игорь Иванович Гарин: цитаты про жизнь

В обыденной жизни человеком движет не то, что он сознает, но то, что сильнее его.
Мы предъявляем к жизни наши требования правды, добра и в результате — обесцениваем жизнь, потому что окружающая действительность полна неправды и зла, потому что она оказывается в полном несоответствии с нашими нравственными требованиями.
Будьте тверды, чтобы уметь вынести страшный вид жизни, уничтожающей всякого сострадательного человека.
Равенство — «величайшая ложь», люди рождаются разными и отношения между ними строятся на основе господства и подчинения. Без этого невозможны государство, культура, общественная жизнь. Дело не в отношении «господина» и «раба», но в неоходимости разности потенциалов, определяющей величину потока жизни.
Почему мы так плохо живем? Потому что все знают, что делать, а поделать уже ничего нельзя.
Естественно, жизнь гораздо шире духовности, занимающей в человеческом мире далеко не первое место. Великие духовидцы — наша надежда, но не опора, ибо опираться на дух в среде степных волков — значит, мягко выражаясь, впадать в утопию.
Добро неотделимо от зла, дух не отделим от материи, и, защищая слабые ростки духовности от полчищ гуннов, которые во все времена — преобладают, не будем переоценивать ни свои, ни чужие духовные возможности.
Людская жизнь, как погляжу, — обман. Но опьяняет нас надежд дурман! От завтрашнего дня мы ждем всех благ, А между тем он людям злейший враг, - Им обещает счастье и покой И грабит их безжалостной рукой.
Всё к худшему в лучшем из миров, человек жалок, небеса безмолвны, грядет Армагеддон. Гармония, о которой мечтали лучшие умы, обречена и невозможна в мире злобного беспорядка. Последнее, что остается несчастной душе в таком мире, — обратиться к небесам в ожидании божественной благодати.
Правильная честная жизнь редко бывает счастливой, она не должна быть счастливой.
Все духовидцы одинаковы: во власти жалкого убожества скудной жизни размышляют они о счастье, которого можно достигнуть лишь по воле человеческой творческой фантазии — в мире сказки, вне условностей филистерского общества.
Для Гофмана жизнь — фантасмагория, где люди делятся на две категории: счастливых филистеров, довольных собою и своим существованием, послушно играющих свои бессмысленные роли, и мечтателей, энтузиастов, людей не от мира сего. Это не фантазии, это — безумие самой действительности.
Гофман предвосхитил уайльдовый парадокс, будто не театр возникает из жизни, но жизнь — из театра. Из театра абсурда, в котором драматурги и режиссеры — грядущие «отцы».
Слишком уж легко присваивать чужой труд и любовь в мире массового психоза.