Илья Эренбург

То, что гестапо называло «работой», на всех других языках означало смерть.

После поэта остаются книги, после художника — полотна, после государственного деятеля — страницы истории. А после человека? Разве что память, немного света и тепла.

Мальчиком я радовался дню рождения, а теперь расстраиваешься — цифры пугают.

Есть в музыке огромное преимущество: она может, не упоминая ни о чём, сказать всё.

Жить в общем можно. Но мне хочется скорее спать, нежели жить.

Можно научить начинающего автора преодолеть литературную неграмотность, безвкусицу, научить его читать, но научить его стать новым Горьким, Блоком, Маяковским невозможно.

Нет тяжелее тех слов, которые не сказаны.

Любит она меня или нет, я не знаю, но она существует, только что я с ней разговаривал, это уже неслыханно много.

Когда очевидцы молчат, рождаются легенды.

Так ждать, чтоб даже память вымерла, Чтоб стал непроходимым день, Чтоб умирать при милом имени И догонять чужую тень, Чтоб не довериться и зеркалу, Чтоб от подушки утаить, Чтоб свет своей любви и верности Зарыть, запрятать, затемнить, Чтоб пальцы невзначай не хрустнули, Чтоб вздох и тот зажать в руке. Так ждать, чтоб, мёртвый, он почувствовал Горячий ветер на щеке...

В последнее время он начал бояться ночи, как путешествия в далекий, загадочный край.

Нет вечности, и мира тоже нет, И не на что менять остаток скверных лет. Есть только мрамор и остывший пепел. Прикрой его, листва: он слишком светел.

Должно быть, чем больше любишь человека, тем труднее его понять...

Иногда думаешь: все кончено, точка, а на самом деле — это начало. Только другой главы.

Трудное время? Конечно. Но разве бывали когда-нибудь легкие времена? Существуют только особы легкого поведения.

Разные бывают люди: одни вылеплены из воска, другие высечены из камня; это вопрос не убеждений, а природы, и часто человек выбирает путь, мало соответствующий материалу, из которого он сделан.