Максим Александрович Фадеев

Сегодня я могу сказать «нет». И это самая большая возможность.

Самым унизительным для меня всегда были походы к программным директорам разных радиостанций. Когда я был моложе, у меня не было выбора — ни денег, ни возможностей. Я прибегал к таланту убеждения. Когда я приходил к этим господам, то вынужден был улыбаться, разговаривать с ними о том, что им нравилось. Мне приходилось идти на компромиссы. И об этом я жалею больше всего.

Я снова начал петь, потому что этого хотели отец с матерью. И я вернулся. Отца уже нет, но он успел услышать, как я снова запел, и я этому очень рад. Других причин моего возвращения к вокалу нет.

А что такое время? Разве это всего лишь модное худи с принтом? Время — это вибрации, и у каждого периода свой темп. Его измеряют количеством ударов в минуту — bpm. Скажем, в 1980-е годы в музыке преобладал темп 120 bpm. Это, например, «Modern Talking» — люди двигались вот так. Потом темп начал увеличиваться. К 1990-м годам — до 132 bmp, к нулевым — до 168. Появились новые стили: джангл, брейкбит. Куча направлений и новых артистов: Бьорк, «The Prodigy», даже «U2» выпустили новый альбом Discotheque. Блистательная новаторская музыка, темп которой только увеличивался. Потом и вовсе появился рейв. Все это не случайно. Мы, как мыши, зависим от любого ускорения движения планет и процессов вокруг.

Я всегда восхищался одним музыкантом. Это Питер Гэбриэл. Я считаю его своим учителем.

Эксперимент всегда приветствуется. Чем более он органичен, оригинален, тем больше вероятность, что он станет трендом, победителем сердец.

Я люблю свою страну. И людей, которые в ней живут. У российского человека есть ментальные зазубрины, если позволите так сказать. Мы любим и умеем жить щедро. Но если нас кусают, мы так же щедро отвечаем. Поэтому с нами лучше дружить.

Музыка — это голос Бога.

Когда я жил в провинции и пытался куда-то попасть, выбиться в люди, у меня не было возможности. Мне говорили: «Ты ни на кого не похож, иди отсюда!» А если я вижу человека, который ни на кого не похож, я готов его схватить с руками и ногами. Потому что люди, которые ни на кого не похожи, и есть двигатели.

Интернет сломал кости старым медиа. Люди, которые по‑настоящему популярны, остаются в интернете надолго. Посмотрите телик. Там всё время мелькают человек семнадцать. А в интернете тысячи разных талантливых ребят — рэперов, музыкантов. У каждого есть свои поклонники — своя аудитория. А у телевидения и радио аудитория с каждой секундой уходит.

Когда Библию переведут на язык, понятный всем, и добра станет больше, и верующих, которые будут понимать, что такое религия.

В советское время меня пугали рыжие тараканы, которые выпрыгивали непонятно откуда, и таксисты, которые всех обдирали. Когда я ловил такси в 30-градусный мороз, машины с зелёными огонёчками проезжали мимо меня: понятно было, что много я не заплачу, я был скромно одет. И я думал: настанет время, когда меня будут догонять и спрашивать: «Куда вас отвезти?» И это время настало.

В «Одноклассниках» недавно проводили голосование за артистов, которых народ хотел бы видеть в новогодних «Огоньках». Двое моих подопечных попали в топ. Нам были вынуждены позвонить сотрудники «Первого канала», несмотря на то, что меня там предали анафеме. Но мы сказали «нет» и не пошли на федеральный телеканал. И не пойдем до тех пор, пока там будут сидеть люди, которые ничего не понимают в новом времени и не стремятся делать новое телевидение.

Люди, которые приезжают из провинции, всегда пытаются взбить молоко в масло. Москвич живёт свободно и слишком спокойно. Поэтому у лимитчиков всё получается лучше, чем у москвичей.

Самый понятный язык — на улице.