Очень богатые женщины у нас так плохо выглядят, — я представила себе своих знакомых, — как в Венецианской республике раньше. Там только знать могла позволить себе особые белила для лица, а они страшно уродовали, иссушали и старили кожу, и чем больше ты их наносил, тем больше в итоге требовалось. И самые богатые женщины Венеции выглядели хуже обычных. У нас тоже так. Они слишком много едят, слишком много пьют и курят, слишком часто бывают на солнце и делают ужасные уколы, после которых лицо выглядит как жопа. Я смогу им шить — я знаю, как конструировать так, чтобы и они выглядели красивыми, — но мне кажется, не надо пускать к себе людей, которые тебе не нравятся.
И он сказал, что было страшно, но было красиво, а я ответила — разве не все по-настоящему красивое — пугающе? Разве тебя не пугает море, разве не страшно пролетать над облаками, разве младенцы не пугают своей абсолютной беспомощностью, разве тебя не пугает отрешенность Симонетты Веспуччи?
Потому что само существование голубых ламбрекенов из искусственного атласа казалось мне дном регресса на планете, где сотни белых гусей летят в бело-синем небе.
Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что Анеля, не задави ее другие упоминанием акне и секса в душе, сказала бы, что никогда не видела работы Лукаса Кранаха Старшего вживую, и, например, Карим бы выпил, и она спросила бы, какие они, что ты почувствовал? Но на деле Анелю раздирают желания, которым она не находит выхода, и вопросы, на которые она не решается узнать ответы.
