Михаил Леонидович Анчаров

Прошлое не исчезает. Оно проявляется разом, как только судьба задаёт вопрос.

... репродукция так же отличается от картины, как меню от обеда.

И значит, человеку до Человека надобно дорасти, дорасти до собеседника вселенной, поскольку скот не виноват, что он скот, а человек, ежели он скот, — виноват.

У моего знакомого поэта я рылся в архивах и нашёл такую притчу: «Первый сказал: «Счастье — это когда много работы и много любви, и тогда работа толкает к любви, а любовь порождает работу». Второй сказал: «Чепуха. Счастье — это когда нет ни занятий, ни домашних заданий, ни работы, ни отпусков, ни каникул, а есть только весна, лето, зима, осень и можно писать их красками и кистями, и резцом, и пером круглосуточно и без отдыха». Третий сказал: «Счастье — это когда можно выдумывать и бросать идеи пачками и не заботиться о том, что они не осуществятся». Четвёртый сказал: «Счастье — это когда спасаешь, помогаешь, стоишь насмерть за правое дело, защищаешь и делаешь подарки». И только пятый молчал. Ибо он боялся признаться, что его счастье — это сожрать всё то, что придумают и добудут остальные четверо. Люди, запомните: если что-нибудь не ладится в вашей жизни, это значит, что рядом с вами или в вас самих завёлся пятый...»

Литература, театр, кино хотя бы с грехом пополам сами себя объясняют, музыку — мурлыкают, не задумываясь, а живопись и этим не обеспечена. Она молчит и существует. И ждёт, что кто-нибудь захочет её смотреть.

Неподалеку от могил Лежит зерцало вод, И лебедь белая пурги По озеру плывет. По бесконечным городам, По снам длиною в год И по утраченным годам, И по зерцалу вод. <...> Утраты лет — они лишь звук Погибших батарей. Утраты нет — она лишь стук Захлопнутых дверей. И, добегая до могил, Молчат громады лет, И лебедь белая пурги Им заметает след.

— Какая вам требуется помощь? Он задумался. — ... Ласка, — сказал он. — Что? — Я хорошо работаю, — сказал он, — когда меня любят.

Бутон, раскрытый лапами, это ещё не цветок, но уже труп.

Человек для других хочет правил, а для себя исключений.

<...> выскажу одну мысль, которой я сам пользуюсь, когда её вспоминаю, и потому жив. «Если тебе объективно плохо, не будь субъективно несчастным». Ты понял? Если уж тебе худо, то на хрена ещё и страдать? Это трудно выполнить, но когда удаётся, то ты — свободен.

Принято считать, что на войне взрослеют. Это ошибка. На войне стареют. А когда возвращаются — если возвращаются, — то возвращаются к той жизни, где не бомбят и не стреляют, а ходят на работу, любят и учатся. Но как раз всего этого вернувшиеся и не умеют. И потому они в мирной жизни второгодники.

Каждый интеллигент втайне думает, что эволюция закончилась именно на нем.

Самое лучшее определение сказки я прочел, конечно, у самого лучшего сказочника, Ганса Христиана Андерсена. Он сказал: «Сказка — это одно, а жизнь совсем другое». Ганс Христиан знал дело.

Пока мы про человека помним, он для нас живой. Вот когда забываем про кого-нибудь, то и живого как не было, умирает для нас этот человек, и в нас что-то умирает от этого, чтобы остальному в нас жить.

Сказано — возлюби ближнего как самого себя. А разве мы себя любим? Хуже врагов у нас нет, чем мы сами.

… личность — это кто нашёл своё место в жизни и занимает своё место в жизни, а не чужое. И это первый признак личности, а может быть, выяснится, что он главный. И тогда он занимает своё место, как нота на своей строке. И тогда он может быть кем угодно — и вождём, и учёным, и токарем — кто к чему предназначен своей природой и условиями, которые хотя и создались до его рождения, но для которых он годится лучше всего. И если он об этом догадался, то он всё равно — крылоносец. И не бескрылому об этом судить и насмехаться.