Наша Дума пригрозила Америке, что если та не прекратит — они тоже не прекратят. И пусть все пеняют на себя. Что надо прекратить — будет объявлено особо...
Жилец: — Хорошо, договорились. Играйте, только пойте: в память Сигизмунд Лазаревича и сестру его из Кишинева. [У соседей крики, плач, кого-то понесли, музыканты по сигналу Мани играют и поют похоронную]. Музыканты: — Безвременно-безвременно... На кого ты нас оставляешь? Ты туда, а мы — здесь. Мы здесь, а ты — туда... Бригадир (повеселел): — Вот вам и покойничек! Жилец: — Нет, это только что. Это мой сосед Сигизмунд Лазаревич. У него сегодня был день рождения.
Тромбон: — Миша, что вы с ним цацкаетесь? Дадим по голове и отыграем своё, гори оно огнём! Бригадир: — Жора, не изводите себя. Вы же ещё не отсидели за то дело, зачем вы опять нервничаете? Жилец: — Почем стоит похоронить? Бригадир: — С почестями? Жилец: — Да. Бригадир: — Не торопясь? Жилец: — Да. Бригадир: — По пятёрке на лицо. Жилец: — А без покойника? Бригадир: — По трёшке, хотя это унизительно.
В конце концов, кто я такой, чтоб не пить? Мне что, больше всех надо? Не пить, сидеть на диете, делать зарядку. Что я из себя корчу? Извините, мне спиртного нельзя, мне стакан сока… Бери водку, не умничай! Ты кто такой? Ты что задумал? Ты посмотри, сколько народу мучается! Пенсионеры без лекарств, молодёжь без перспектив. А ему спиртного нельзя! Пусть все передохнут, а он будет на лыжах! На чьём фоне ты, гад, хочешь долго жить? Ты хочешь потом о нас кому-то правду рассказать? Тебе нельзя, а нам, значит, можно?
Пока ещё смешно выглядит преданность одного мужчины одной женщине, пока смешно выглядит. И вообще, обращение с женщиной, все эти поклоны, вставания, уважение, преклонение... Их делают, конечно, но за очень дополнительные деньги. Консультант один, лет восьмидесяти двух, тоже уже замотался: Душанбе, Киев, Фрунзе, Ташкент... «Извольте, позвольте», «Только после вас», «Я был бы последним подонком, мадам, если бы оставил вас в соответствующем положении».