Надежда Весенняя

Маша записалась к чуткому психологу. Сессии отнимали много сил, прогресс не ощущался, но она понимала, что ей предстоял долгий и сложный путь к прощению себя, принятию собственных позитивных и негативных сторон. Когда предательская мысль о том, хороший ли она человек, прокрадывалась в сознание, сразу представлялся снежный вихрь, в котором сталкивались тёплые и холодные потоки воздуха. Так в ней боролись разные черты, ошибки, достижения прошлого. Буря завораживала, пугала, разрушала, создавала, и Маша понемногу разрешала себе быть неправильной, но настоящей. Жизнь приобретала противоречивые, неповторимые, ценные грани. На душе становилось легче. Что бы ни происходило, Маша знала, что обязательно со всем справится.

Марк увлечённо рассказывал о любимом рэпере, включал понравившиеся треки. Маша слушала с интересом, и хотя по коже не пробегал электрический разряд, в животе не трепыхались бабочки, а сердце билось спокойно, она чувствовала невероятное тепло, будто этот человек был для неё уютным домом, целым миром и одновременно простым парнем, всегда знавшим, как её развеселить и поддержать.

– Не факультет, а жульё, – скривился Леонид. – Тогда географы – пьяницы, – ответила Динара. – Хуже только менеджеры, – раздражённо продолжил тот. – Куча народу с корочкой, а толку ноль. – Ты из леса вышел, не разбираешься, – сказал Михаил, важно сложив руки на груди. – Очень «смешно». По тебе видно, что я прав. – Леонид, мы поняли, какой ты особенный, – с издёвкой сказала Вика. – Не завидуй. – Было бы чему. – Не ссорьтесь, филфак круче, – хихикнула Ангелина. – Нет, эконом, – вмешался незнакомый Маше парень. – Признайте, что философы лучшие, и никто не пострадает, – проговорил бородатый студент. – Ага, перепьёте географов. Великое достижение, – фыркнула Динара. – И доведём до экзистенциального кризиса. – А мы, психи, всех вылечим, – улыбнулась девушка с пирсингом и дредами. – Ох уж эти стереотипы, – вздохнула учащаяся социологического факультета.

– Я очень по тебе скучал, – смутившись, он продолжил: – Некому было отправлять мемы.

Её счастье было нелепым, но всё-таки настоящим.

В какой-то степени человеческое восприятие тоже служило фильтром, а горячность, буря эмоций и эгоизм омрачали прекрасное чувство, добытое из чудесных мгновений, лишь до поры скрытое в глубине. Удивительно, как бесхитростный быт помог взглянуть на ситуацию под иным углом и осознать, что за пеленой злости и обиды пряталась радость по чудесному времени, проведённому вместе. «Лучше мирно отпустить, чем копить негатив, – подумала девушка, сделав из увиденного довольного неожиданные выводы. – Мы с Марком хоть и обматерили друг друга, должны зарыть топор войны и пойти дальше, пусть и поодиночке».

После угроз начинались милые прозвища, признания в любви и счастливые совместные селфи, настолько приторные, что складывалось ощущение, будто собеседников подменили, либо посреди горькой реальности разверзся портал в мир социальных сетей с бесконечными букетами, подарками, романтическими свиданиями и еле различимым привкусом пластика в безупречной картинке.

Если бы сарказмом можно было убивать, Эмилия упала бы замертво.

Когда Машу хвалили за аскетизм, в душе возникало противоречивое чувство, ведь на самом деле у неё просто не было денег, чтобы купить новую одежду.

… человеческие отношения как нитки: у кого-то прочнее, у кого-то тоньше. Если оба прикладывают усилия, то ничего не помешает.

… в жизни каждой девушки требовалась такая подруга, которая прошла бы огонь и воду, знала бы имя каждого бывшего, а также без доли сомнений разделила бы в трудную женскую минуту последнее обезболивающее.

Маша посмотрела на блондина, но тот и бровью не повёл. «Должно быть, ему очень плохо, – вздохнула она. – Измена всегда ранит». Любимый человек не заслуживал того, чтобы его доверие предавали. Конечно, мало кто честно обсуждал угасшие чувства, разницу в ценностях, перемену в себе, а затем предлагал расставание. Куда легче было завести роман или интрижку, бесконечно лгать и оттягивать неизбежное. Врун будто строил песчаный замок, твердил обманутой стороне о привязанности, а сам, словно волны, ломавшие хрупкие башенки, нарушал обещание. Это было бессовестно и несправедливо.

Снег клубился в воздухе, затем укрывал землю. Воображение нарисовало, как по весне сугробы растаяли, превратились в воду и ручьи обогнули посветлевший, отремонтированный корпус, чтобы напитать растения, а зимой вновь укутать мир белой пеленой. Если то, что замораживало и убивало, в конце приносило пользу, может, и для оступившегося человека не всё было потеряно?

Вместо городского пейзажа виднелись снежная пустыня, серые деревья, редкие автомобили, припорошенный асфальт. Всё казалось одинаковым, будто нерадивый художник нарисовал клочок фона, а потом копировал и вставлял, затыкая дыры. Если бы её попросили описать ад, она бы изобразила его таким: однообразным, унылым, бесконечным.

– Какая хозяюшка, – усмехнулась Динара, заключив Машу в объятия и протянув коробку дорогих конфет. – Милый фартучек. Когда услышим топот маленьких ножек? – Мы не планируем заводить котов, – ответил подошедший Марк. – Зря, – хмыкнула Динара. – Часики-то тикают.

Если бы слово «эмоциональность» решили проиллюстрировать, её снимки поместили бы на первое место.