Николай Комягин

В 11 лет я переехал из одного района города в другой, они были разделены высокой горой и поддерживать общение с друзьями было сложно. Вся моя социальная жизнь осталась на противоположном склоне. Для меня это стало травмой. Я просидел всё лето дома, не выходя из квартиры. Единственным “расширителем” моего пространства был старенький японский магнитофон SHARP, чьи севшие динамики уже почти не воспроизводили звук. Я ярко помню себя лежащим на диване и жадно прижимающим магнитофон к уху, словно наушник, лишь бы расслышать звуки, льющиеся из него с хрипом и помехами. Звучит странно, но, кажется, это было счастливое время.

Репетиции или создание нового материала — это всегда акт самоизоляции для любой музыкальной группы. В это время мир за пределами студии стоит на паузе, словно на карантине. Пандемия такого рода бушует вокруг Shortparis уже восемь лет.

Кучу лет Shortparis существовали в отрыве от слушателя, нам было плевать на коммуникацию, мы дразнили аудиторию. А сейчас хочется общаться, это моё истинное желание.

Я работаю без посторонних. Посторонние всегда превращаются в зрителей и пытаются превратить тебя в артиста, играющего на них. Так ничего не получится. Глупо, когда музыкант приводит на репетицию свою девушку. Это табу.

«Верите ли вы, что искусство способно менять мир?»

Я вырос в провинции. И моя музыка похожа на музыку, выросшую в человеке, выросшем в провинции.

Я часто смотрю в зал. Пытаюсь запомнить конкретные лица. Это отрезвляет и заземляет. Раньше я мог испытать разочарование, если тот или иной зритель не оправдывал моих представлений. Но однажды одна моя знакомая, гордящаяся своей модельной внешностью, заявила после выступления, что на наши концерты ходят невзрачные люди, некрасивые девушки. Помню, что эти слова причинили мне физическую боль, мне стало обидно и противно. С тех пор я засунул свои ожидания в жопу и принимаю и люблю любого нашего слушателя.

Мы пытаемся: • интеллектуально нащупать новый музыкальный язык, • фонетически озвучить свое иррациональное, внутреннее (если во время пения получается сложить бровки домиком, значит, получилось), • спасти человечество, • заработать кучу денег и соблазнить как можно больше женщин.

Противоречие между формой и её постигаемым смыслом, между рациональной структурой и иррациональным ядром — отпечатано на каждом действии, совершённом Shortparis.

«Какие творческие деятели и произведения искусства вас вдохновляют?»

Будьте хотя бы честными и радикальными, как искусство, ведь быть классными, как паста с морепродуктами, человеку не дано.

Вы что, хотите, чтобы музыкальная группа, рок-пацаны, у некоторых из которых нет даже высшего образования, впрямую высказывались на тему радикального ислама в публичном пространстве? Так можно и войну спровоцировать. Да, нам свойственна категоричность и радикальность, но она скорее художественно-эстетического толка. Мы не хотели бы быть ни инструментом в руках власти, ни рупором оппозиции или каких-либо ещё сил.

Когда я только начинал плясать на концертах, впервые “отпуская” себя, то у меня часто сильно болело сердце и шумело в голове. Я совершенно не понимал, чем всё это может закончиться, и искренне полагал, что умру во время концерта. Было интересно. Полное ощущение непредсказуемости и удивления от самого себя и окружающего мира.

«Стыд» — это деконструкция поп-структуры как таковой. Но вообще группа Shortparis — это модернисты. Да, мы отстали на полвека, но мы чистые модернисты. Постмодерн не имеет к нам отношения.

Для нас важно петь на русском языке за рубежом. При этом мы ощущаем себя стадионной группой. Но мы не хотели бы быть такой, знаете, ориентальной финтифлюшечкой. Не хотели бы нести образ загадочных русских с фольклорным посылом. У России есть настоящая современная музыка, достойная внимания.

Определённо нет. Думаю, музыка занимает четвёртое место после: пасты с морепродуктами, фигурного катания, регби.