Никос Казандзакис

Настоящие учителя используют себя как мост, по которому они приглашают своих учеников пройти. А затем, переведя ученика на другую сторону, они с радостью разрушают эти мосты, побуждая его создавать свои собственные.

В эту минуту, близ деревни к нам подбежал нищий, одетый в лохмотья. Смуглый, грязный, с небольшими густыми черными усами. — Эй, кум! — окликнул он Зорбу. — У тебя есть душа? Зорба остановился. — Да, есть, — ответил он серьезно. — Тогда дай мне пять драхм! Зорба вытащил из кармана ветхий кожаный бумажник. — Держи! — сказал он. И улыбка смягчила его черты. Он обернулся ко мне: — Что я вижу, — сказал он, — не очень-то ценится здесь душа: всего пять драхм.

Точно так и я стал воспринимать религию, лишь как род искусства.

На самом деле каждый смертный отягощён желанием, порочным волнением, в котором участвуют любовь, тело, голос; в поэзии же всё это, переплавившись в доменной печи сознания, превращается в абстрактную идею.

Истово веря во что-то несуществующее, мы вдыхаем в это жизнь. Несуществование чего-либо свидетельствует о том, что мы недостаточно желали этого.

Вот что такое свобода, — думал я. — Иметь страсть, собирать золотые монеты, а потом вдруг забыть все и выбросить свое богатство на ветер. Освободиться от одной страсти, чтобы покориться другой, более достойной. Но разве не является все это своего рода рабством? Посвятить себя идее во имя своего племени, во имя Бога? Что же, чем выше занимает положение хозяин, тем длиннее становится веревка раба? В этом случае он может резвиться и играть на более просторной арене и умереть, так и не почувствовав веревку. Может быть, это называют свободой?

Если бы вам вздумалось вскрыть сердце англичанина, вы обнаружили бы в самой середине его клочок подстриженной лужайки. При первой же возможности англичанин любого общественного класса стремится усесться под деревом, или растянуться на траве, или неторопливо и безмолвно шагать под зеленым шатром дубов с сосредоточенным, слегка грустным выражением лица.